Брингхэм не ответил сразу, а потом, видимо, понял, что молчание выдало его.

— Я не мог позволить им убить тебя, — тихо произнес он. — Не так.

Он жестом предложил Сионе сесть на один из своих диванов, не заботясь о том, что ее грязное платье испачкает обивку, стоившую, вероятно, как вся квартира тети Винни. Когда она села, он опустился на такой же диван напротив, выглядя невероятно усталым.

— О, Сиона… — И почему, черт возьми, разочарование в его голосе все еще причиняло ей боль? Она просто устала, решила она. Переутомлена. Логически, ей уже давно должно быть плевать, что думает о ней Брингхэм. — Три века мы удерживали наше общество от катастрофы. И это должна была быть ты… конечно это ты — волшебница, которую я привел в Высший Магистериум. Моя Фрейнан.

— Сожалеете о своей репутации? — спросила Сиона, раздраженная тем, что не смогла произнести это с желаемой холодностью.

— Нет. — Искренняя печаль в его голосе сбивала с толку. — Я сожалею о твоей.

— Что Вы имеете в виду?

Брингхэм вздохнул, не ответив на ее вопрос.

— Ты могла стать кем-то великим. Могла изменить положение женщин в Тиране на века вперед. А теперь станешь лишь поводом для Совета больше никогда не подпускать женщину к Ордену. — Он оперся локтями на колени и потер лицо ладонями. — Возможно, я просто был дураком, а остальные волшебники оказались правы. Это просто не работа для женщины.

— Не думаю, что это правда, — честно сказала Сиона. — Это не работа для хорошего человека.

— Нет, это работа для великого человека. А ты, Сиона, могла бы быть великой, если бы только сдерживала свои эмоции. А теперь вся твоя работа и твой гений сведутся к страшной истории… если вообще к истории.

— Если вообще к истории?

— Высший Магистериум контролирует учебники истории, Фрейнан. Ты это знаешь. Если они не хотят, чтобы Тиран помнил что-то, то через пару поколений все будет забыто.

— Нет, — голос Сионы дрогнул от внезапной тревоги — тревоги, которую она не приветствовала, ведь думать о собственном наследии в такую ночь, когда рушатся жизни стольких людей, было ужасно эгоистично. Но Альба была права насчет нее. И Брингхэм тоже. В глубине души она была эгоистичным существом. — Я копалась в истории и находила то, до чего не добирался ни один волшебник. Кто-то сделает это снова, как бы хорошо все ни было скрыто. — Так или иначе, ее гений должен был остаться в памяти. Обязан был.

— Ты недооцениваешь способность Совета контролировать исторический нарратив, — сказал Брингхэм без тени удовлетворения. — Для общества ты будешь забыта — все твои умения и изобретения. — Его голос будто зацепился за что-то хрупкое, и он откашлялся. — Это уже происходит. Тиран меняет историю, пока она еще движется по городу. Большинство простых людей думают, что ты все раскрыла из корысти. Многие считают, что ты использовала темную магию для создания иллюзий. Те, кто верит в твое разоблачение источника магии, скажут, что это не имеет значения. Квены — дикари, нечеловеческие чудовища, как это подтверждают беспорядки, и заслуживают все, что с ними случится. — Именно то, что предсказал Томил. — Печально.

— Вы и правда звучите печально.

— А не должен?

— Ну это странно, учитывая, что вы на самом деле не заботитесь ни обо мне, ни о Квенах, — сказала Сиона, устав от этой игры — доброй маски, которую Брингхэм надевал, чтобы скрыть свою пустоту. — Если бы заботились, вы бы не вводили меня в заблуждение по поводу магии столько лет. Если бы заботились, вы бы не построили карьеру на фабриках, отравляющих женщин-квенов.

Брингхэм даже не попытался опровергнуть обвинение. Вместо этого он тихо сказал:

— Ты никогда не работала напрямую с моими алхимиками и не посещала мои фабрики в Квартале Квенов. Я не думал, что ты знаешь.

— И вы не считали нужным сказать мне об этом?

— Честно говоря, Фрейнан, мне бы и в голову не пришло, что тебе будет не все равно.

Сиону захлестнуло отвращение, но, как всегда, она понимала, что его логика не была лишена смысла. Когда она вообще показывала, что заботится о благополучии работниц Тирана? Она даже к собственной тете и кузине не была особенно добра. Кто мог догадаться, что ее сердце дрогнет от судьбы женщин, стоящих еще ниже в социальной иерархии, которых она даже не знала?

— И я говорю это как комплимент, — сказал Брингхэм. — Я видел в тебе высший разум, способный поставить прогресс выше эмоций, когда это имеет значение. Я видел величие. Потому я и знал, что ты сможешь добиться успеха там, где не удавалось ни одной женщине. Ты могла бы войти в историю.

Глаза Сионы сузились.

— Остальные волшебники были правы насчет вас, да? Вам просто хотелось войти в историю как человек, впервые приведший женщину в Верховный Магистериум, как тот, кто сделал возможным расширение барьера. Вот как вы хотите, чтобы вас запомнили, неважно, имело ли это отношение к вашему реальному влиянию на мир.

— Я бы сделал это, не беря на себя никаких заслуг, — сказал Брингхэм, и в его словах не было ни капли сладкой фальши. — Я должен был сделать это для тебя, для Тирана.

Сиона нахмурилась. Как человек без сердца может звучать так печально? Как он вообще смеет звучать так печально?

— Надеюсь, ты поймешь хотя бы это, моя дорогая Фрейнан, — тихо сказал Брингхэм, — я помогал тебе не ради славы. Я делал это потому, что так было правильно.

— Правильно? — переспросила Сиона. И только тогда начала понимать, что ее представления об апатии наставника были неверны. В ее анализе пустоты Брингхэма была ошибка.

На протяжении всей своей карьеры до Зеркала Фрейнан Сиона пренебрегала сочувствием, веря, что ее работа важнее любых личных отношений, что она несет в себе благо, превосходящее все то хорошее, что женщина может принести в своей частной жизни. Возможно, у нее с Брингхэмом была общая извращенная логика.

— Я не ваша слава, — осознала вслух Сиона. — Я — Ваше искупление.

Повисшее в воздухе молчание сказало ей, что она попала в точку.

— Вот оно, да? Вы брали ответственность за великую магию, хотя на самом деле это было убийство. Вы обеспечиваете женщин работой, хотя на самом деле травите их, и где-то в глубине души вы это знаете. Вы знаете, что совершаете ужасные вещи.

— Некоторые красители имеют неприятные побочные эффекты, да, — голос Брингхэма чуть повысился. — Но мои фабрики платят больше, чем другие работы, на которые может рассчитывать женщина-Квен. В итоге, вероятно, это даже лучше для них.

— Лучше для них?

— Моя промышленность сыграла ключевую роль в ограничении перенаселения среди людей, которые не в состоянии контролировать его самостоятельно. Хорошо задокументировано, что без надзора Квены размножаются больше, при этом не в состоянии обеспечить своих детей.

— Потому что мы отняли у них каждый шанс на процветание, — сказала Сиона, думая о том, как Карра работала на двух работах вместо школы, а Томил исполнял обязанности помощника верховного волшебника — все ради того, чтобы позволить себе квартиру, меньше служебного жилья для слуг Брингхэма. — Вы это прекрасно знаете, Архимаг. Все эти уродливые статистики по квенской занятости, бедности или преступности не имеют смысла на фоне истины: мы сделали их родину непригодной для жизни. Мы совершили великое зло, и вы достаточно умны, чтобы это понимать, как бы ни пытались себя обмануть. Вы знаете. И я — ваша попытка избавиться от этого чувства, так ведь? После многих лет «лидерства в трудоустройстве женщин» вы подумали, что если доведете одну до Верховного Магистериума, то почувствуете, что заслужили хоть что-то?

Брингхэм не поднял на нее глаз.

— Мы все по-своему несем бремя знания, Фрейнан. Некоторые из нас стремятся делать добро.

— Добро? — сорвался ее голос, пропитанный возмущением. — Вы всерьез считаете, что это уравновешивает ваши грехи, Архимаг? Думаете, что помощь мне, или дюжине женщин после меня, или сотне — искупит массовое убийство? А в вашем случае еще и массовую стерилизацию?