Только когда две фигуры свернули за угол, Томил застыл. А потом увидел огненные волосы Карры — и сорвался с места, бросившись бежать. Утонувший в волне облегчения, он обнял Карру. И не только ее. Прошло мгновение — мягкие каштановые волосы щекотнули его щеку, вдох чернил и тиранского чая — прежде чем Томил понял, что одной рукой он обнял Сиону. Маленькая волшебница замерла от неожиданности, но не оттолкнула его.

— Прости. — Томил отпустил начальницу, а Карра посмотрела на него с удивлением и осуждением. — Я не хотел. Это просто…

— Глупость? — подсказала Карра.

— Волнение.

— Все в порядке. — Сиона выглядела растерянной, но не раздраженной. Щеки побелели от ночного холода и тревоги, слегка порозовев под светом фонарей. Она разгладила дрожащими пальцами переднюю часть комбинезона, где должны были быть юбки. Осознав, что никаких юбок нет, она замешкалась, а потом засунула руки в карманы комбинезона, будто именно это и собиралась сделать с самого начала.

— Как прошло? — спросил Томил.

— Хорошо, очевидно же, — ответила Карра. — Ты правда думал, что мы бы ушли, не закончив дело?

— И вас никто не заметил?

— Заметили, но не обратили внимания, — подтвердила Сиона. — Точно, как ты говорил.

— Благословение Мерраса! — Только теперь Томил понял, как тяжело далось ему это ожидание: голос дрожал от облегчения. И он снова дотронулся до Сионы — положил руку ей на хрупкое плечо, сжав, словно пытаясь убедиться, что она настоящая. Сейчас, по крайней мере, она была здесь.

Сиона опять не отстранилась. Она просто посмотрела на его руку, затем подняла глаза на Томила и одарила его каким-то застенчивым, совершенно обезоруживающим взглядом и легкой улыбкой.

— Ладно, — перебила момент Карра. — Я пойду вперед, если вы собираетесь быть странными.

— Карра!

— Пока, — оборвала она дядю и стремительно скрылась в темноте по направлению к станции.

— Прости за это, — Томил убрал руку с плеча Сионы, сжал ее в кулак и прокашлялся. — После тебя, Верховная волшебница.

Он кивнул, предлагая Сионе идти вперед, ожидая, что она поспешит догнать Карру и разрядить ту неловкую атмосферу, которую он сам и создал. Но она не поспешила. Вместо этого она пошла спокойно, задав им размеренный шаг, и Томил оказался рядом с ней.

Чтобы не попасться на глаза тем, кто мог их узнать на университетской станции, трое договорились дойти до следующей станции и уже оттуда сесть на поезд обратно к дому вдовы. Там они планировали обсудить стратегию, прежде чем Сиона уйдет от них в последний раз.

Туман стал гуще, и Томил позволил себе вдохнуть это короткое чувство завершения. Проблемы еще не закончились, но все, что должно было запустить их, уже было сделано. И в этот момент он, его племянница и Сиона были в безопасности. Будто бы туман отрезал их от остального мира, оставив только колышущееся пламя волос Карры впереди.

— Тебе есть чем гордиться, — сказала Сиона, и Томил обернулся к ней, не понимая.

— Чем именно?

Сиона кивнула на Карру:

— Ты вырастил исключительную девочку.

Никто никогда не говорил Томилу этого. Обычно слышалось только: «Ты позволяешь своей дочери так разговаривать?» От других Квенов это звучало с тревогой и осуждением одновременно. От городских стражников, которые иногда осмеливались прокомментировать поведение Карры с намеком на угрозу: «Она нарвется на неприятности».

— Что бы тебя в Карре ни впечатлило, сомневаюсь, что это моя заслуга, — сказал Томил. — Моя сестра и ее муж были выдающимися людьми.

— Но огонь не может гореть на пустом месте, — возразила Сиона. — Ты подпитывал ее энергией. Это нелегко. Я знаю — вернее… — она поправилась: — Я не знаю, как это у Квенов, но мне кажется, нигде в этом городе не просто вырастить дочь и не задушить ее. Столько родителей стараются убить все яркое в девочке ради «хорошей жизни», «безопасности», «шанса на счастье». Что бы ты там не сделал, этого с Каррой ты не сделал. Это… — Сиона сглотнула, и Томил с удивлением понял, что она на грани слез. И не от боли, а от восхищения — таких же слез, какие у нее бывали при виде чудесной заклинательной работы. Что бы она ни увидела в его маленькой, разбитой семье — это ее тронуло. — Это прекрасно.

— Я ей навредил.

Сиона уставилась на него пронзительными зелеными глазами:

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это правда! Я сделал ужасную вещь! — И вдруг Томил начал выговаривать молчаливые страдания целого десятилетия. — Я научился подавлять охотника в себе, мужчину, все, что было Калдоннэ, потому что знал — только так Квену можно выжить в этом месте. Но когда дошло до Карры… я не смог заставить ее пройти через то же самое.

— Это хорошо, — сказала Сиона.

— Нет, — возразил он. — Это опасно. Очень опасно для Квена быть такой дерзкой и открытой. Я знал это с самого начала. Просто… — он сглотнул. — Я слишком скучал по семье. По нашему языку. Я не смог заставить себя вытеснить тиранским все до последнего отголоска моего народа, даже если бы это избавило Карру от жизни, полной гнева и лишений.

Это были вещи, которые Томил не мог выразить вслух никому другому. Ни Бродлинн, ни Каэделли. Ведь, возможно, если бы он умел объяснять себя чуть лучше, они бы не ушли. Возможно, они бы поняли. Помогало и то, что с Сионой их отношения начались с обсуждения теорий, а только потом — споров. С ней он знал, как давать голос даже своим самым мрачным мыслям.

— Все знают, что ассимилированные Квены сталкиваются с меньшей враждебностью со стороны Тирана. У них есть надежда, пусть и иллюзорная, на то, что они смогут добиться чего-то по эту сторону барьера. Я мог бы позволить Карре иметь эту надежду. Вместо этого я был эгоистом. Я не научил ее той сдержанности, которая уберегла бы ее. Потому что… Потому что не смог вынести этого.

— Но, похоже, у тебя была уважительная причина, — мягко сказала Сиона.

— Моим богам и предкам плевать на мои причины, если из-за моих ошибок ее убьют.

Сиона задумчиво хмыкнула и посмотрела вперед, будто переваривая слова Томила.

— Что? — спросил он, удивленный собственной нетерпеливостью — тем, насколько сильно он жаждал ее ответа. Это было глупо. Она же тиранийка. Она ничего не знала о калдоннских обычаях, о детстве Квенов девочек в этом городе, о напряжении между ними. Но ведь она была единственным человеком, сказавшим ему, что он поступает правильно по отношению к Карре. А если такие слова звучали от женщины с такой властью, это должно было что-то значить. Черт, ему хотелось, чтобы это что-то значило.

— Но твои боги ведь не только жизнь и смерть учитывают, — сказала Сиона после мучительного молчания. — По крайней мере, ты сам так мне это объяснял. Когда твои боги взвешивают зло, совершенное человеком, они также учитывают не смертельный урон. Страдание.

— К чему ты ведешь?

— Это просто заставило меня снова подумать об одном вопросе, который я задавала себе снова и снова после того, как впервые открыла Зеркала Фрейнан: разве лучше быть живой, но сломанной, чем мертвой?

— Я не знаю, — честно сказал Томил. Не потому, что не думал об этом. Просто это дилемма была для него не новой. Лучше быть живым, но сломанным, или мертвым? Каждый Квен в этом городе задавался таким вопросом. Сейчас следовало бы отругать Сиону за то, что она сравнивает свою участь с его, за то, что она думает, будто может понять. Но, сделав вдох, чтобы озвучить эту мысль, он посмотрел на маленькую волшебницу рядом с собой — и не смог.

Потому что, чтобы соответствовать требованиям Тирана, Сионе пришлось бы убить себя. Стать покорной женой, которая подавляет все свои амбиции ради карьеры какого-то мужчины. И судя по тому, что он знал об этой неудержимой изобретательнице, само усилие убило бы ее. Или, по крайней мере, убило бы все, что делает ее Сионой. В своем защищенном, тиранском мире она тоже стояла перед выбором — между смертью и самой собой.

— Ты никогда не думал о своих? — вдруг спросила она.

— О своих чем? — Томил уже потерял нить разговора.