Сиона с грохотом опустила ладонь на стол:
— Ты переходишь границу!
Резкий вздрагивающий жест Томила вызвал у нее странный, острый отклик. Прилив. Власть. Она ощутила, как легко может лишить сопротивления того, кто был физически сильнее. Это было похоже на щелчок, как когда магическая машина приходит в действие по ее команде. Но было в этом что-то гнилое. Потому что Томил — не машина. Не поток энергии, которым можно управлять. И когда он, как всегда, отвел взгляд, что-то в Сионе тоже опять надломилось.
— Вы правы, Верховная волшебница Фрейнан, — сказал он, глядя в пол. — Я прошу прощения.
В одно мгновение он сжался в прежнее существо — в того уборщика 3 месяца назад, который много молчал и скрывал свои улыбки. Расстояние между ними растянулось до гигантской ледяной пустыни, и Сиона поняла, что чувство, сжимающее грудь, — это вина. И в тишине она стала почти невыносимой.
— Неделя была тяжелая, — сказала она, и голос ее был таким же пустым. — Убери в лаборатории. Потом можешь идти домой пораньше.
— Да, мадам.
Сиона отвернулась и уперлась руками в стол, надеясь снова погрузиться в простоту магических формул. Но разум не слушался. Он молчал. И все, что осталось — это шорох и звон, с которыми Томил прибирал ее очередной бесплодный творческий хаос. Как слуга. Кем он и оставался, несмотря на все их маски и игры в «другое» положение.
У Томила не было статуса или гарантий обычного помощника. Сиона могла уволить его, одним словом, и он вернулся бы к тряпке. Или хуже. На самом деле, если бы ей захотелось, она могла бы сделать гораздо, гораздо хуже. Обвинить его — и его бы бросили в тюрьму. А может, и казнили. Волшебнику достаточно одного слова — и оно становится правдой…
Они никогда не обсуждали эту разницу во власти, но она всегда была рядом. И Сиона только что воспользовалась ей, чтобы «выиграть» спор… Что вовсе не было победой, правда?
Истина важнее иллюзий — вот первый принцип магии, университета, основа всей системы ценностей Сионы. Если она не может следовать ему здесь, в собственной лаборатории, то как она может говорить о величии Тирана? Как может называть себя волшебником?
Она глубоко вдохнула. Истина превыше иллюзий. Рост превыше удобства.
Сиона повернулась к своему идеальному, сводящему с ума помощнику.
Томил уже сложил чаши с золой в раковину и включил воду. Пока он начал тереть, Сиона сняла белую мантию, повесила на спинку стула, закатала рукава испачканной в чернилах рубашки… и встала рядом с ним, опустив руки в воду.
Он замер, а потом молча продолжил.
Под водой пальцы Сионы на мгновение коснулись его, прежде чем нащупали чашу и губку. Сдвинувшись в сторону, чтобы дать ему место, она начала оттирать, сосредоточившись на мыльных, круговых движениях.
— Томил…
— Верховная волшебница?
— Не переставай этого делать, пожалуйста.
— Делать что?
— Спорить со мной.
Губка в руках Томила замедлилась.
— Слушай, Томил… Верховный волшебник не может расти, если рядом нет того, кто будет проверять его доводы. — Она даже процитировала Фейна Первого: — Истинный ученый питается противоречием и… Что?
Она заметила, как он презрительно фыркнул.
— Это не мой опыт, мадам. Ни с волшебниками, ни с Тираном вообще. Спорить — верный способ остаться без работы.
— Может, для кого-то это и правда. Но не для меня, хорошо?
Он возобновил движения губкой, явно не убежденный.
— Я не смогу работать с тобой, если между нами нет честности.
— Значит, если я перестану спорить, вы меня уволите?
— Нет! Перестань перевирать мои слова, делая их злее, чем они есть!
— Я не перевираю, мадам. Я проверяю, насколько вы их действительно имеете в виду.
— Тогда мы на одной странице. Ты хочешь, чтобы я была честной — я хочу того же от тебя. Только без неуважения к моей дисциплине и моей культуре.
— Я могу быть вежливым, мадам. Или честным. Но не одновременно.
— Почему нет?
— Потому что квенская правда — не вежливая, мадам, — сказал он с каким-то разгорающимся жаром, и в его штормовых серых глазах мелькнула гроза. — Она кровавая, скверная и уродливая. Если вы оставляете меня, я могу всегда быть уважительным или всегда честным.
— Как можно чаще — и то, и другое, — сказала Сиона.
— Как можно чаще — и то, и другое, мадам, — согласился Томил.
Сиона нахмурилась. Ее не устроил этот ответ.
— Нет, — решила она. — Я предпочту честность. Всегда.
Губка в руках Томила остановилась. Он повернулся к ней пронизывая насквозь этими серыми глазами.
— Вы действительно имеете это ввиду, мадам?
Она не отвела взгляда:
— Мы же обсуждали это. Я что, часто шучу?
— Тогда… Помните ту ночь в баре, когда вы спросили, что значило слово, которым Раэм вас назвал «меидра»?
— Да? — Сиона напряглась, решив, что он хочет воспользоваться моментом, чтобы доказать: она не выдержит его честности. Ну, еще как выдержит. — Что это значит?
— Вы бы перевели это как «волшебница» или «колдунья». Но у нас это слово глубокого уважения. Это единственный термин, который у нас есть для обозначения мага высшего уровня. Верховного волшебника.
— То есть… — Сиона замерла, пытаясь осмыслить. Если слово «меидра» — это их аналог верховного волшебника…
— Все великие маги дотиранской эпохи у Квенов были женщинами.
— Что? — прошептала Сиона. Нет. Так не может быть. — Ты шутишь.
— После того, как я пообещал быть честным?
— Но… я бы слышала об этом. Я бы где-то это прочитала.
— Разве? А сколько квенской истории попадает в ваши учебники магии?
— Немного… — Обычно это не считалось достойным сохранения. — То есть… правда были волшебницы? Тогда, во времена основания Тирана?
—И задолго до этого, — сказал Томил. — До того, как мужчины вообще научились владеть магией. В ваших текстах их, возможно, называют «ведьмами».
— А-а… — Да, действительно, кое-где упоминались квенские ведьмы, но Сиона никогда не думала, что это про настоящую магию. Тем более — про волшебниц.
— Почему именно женщины?
— Это не что-то вроде этой ерунды с Верховным Магистериумом, — Томил обвел рукой пространство. — Или всех этих странных способов, которыми вы, тиранцы, делите труд по полу, хотя у вас есть Квены и машины, выполняющие половину работы. Это просто практично.
Сиона никогда раньше не слышала, чтобы ее культуру называли бессмысленной или непрактичной. Это должно было разозлить ее — а вызвало восторг.
Что, во имя святого Ферина, на нее нашло? Почему она вцепилась в серебристый свет глаз Томила, как в спасение?
— Почему магия в руках женщин — это практично? — спросила она, задыхаясь от вины и жадности внутри себя, образовавшейся от желания услышать ответ.
— У большинства древних Квенов магия была искусством защиты. Ее практиковали те, кто имел глубокую связь с домом и общиной. Чаще всего это были женщины — они часами выделывали шкуры, шили одежду, слушали старших, были окружены знанием и любовью. Мужчины почти все время проводили на охоте, и у них просто не было возможности углубиться в магию. Некоторые охотники знали простые заклинания, которым их учили матери. А мужчины, утратившие возможность охотиться из-за болезни или раны, могли развить более серьезные навыки. Но по-настоящему могущественные волшебницы — верховные волшебники Квенов — были ученые женщины. Такие, как вы.
Сиона молчала, пытаясь впитать эту мысль. Все звучало логично, но было настолько чуждо, настолько непривычно… Она до боли хотела прикоснуться к этому — и все равно ощущала это как ересь.
— Слава Ферину, Архимаг Леон забрал тексты меидр и изгнал их с этих земель, чтобы основать более совершенную цивилизацию, правда? — В тени улыбки Томила затаилась колкость. — Уж он-то наверняка знал лучше.
В воздухе между ними повис вызов, и Сиона приняла его:
— Женщины или нет, но не могли же ведьмы Квенов быть на уровне волшебников Тирана, — сказала она, тоном пренебрежения, который почему-то не разделяло ее сердце.
