— Твою единственную настоящая любовь, — прошептала она, и ее глаза наполнились слезами из-за женщины, которую она даже не встречала, так что я крепче сжал ее щеку, покачав головой, ненавидя себя за то, в чем собирался признаться, но мне было важнее, чтобы она услышала это, чем продолжать лгать себе и всем остальным.

— Нет, Паучок, — выдохнул я. — Ава была… прекрасной мечтой наяву. Она была милой и наивной, и ей нравилось то, что могли предложить ей мои грязные деньги. Они отвлекали ее взгляд от грязных поступков, которыми я их зарабатывал. Я был влюблен в идею о ней и в идею о том мужчине, которым притворялся для нее. И она, без сомнения, тоже была влюблена в этого мужчину. У нас было что-то, что очень много значило для меня, но это была ложь. Это одна из главных причин, по которой я чувствую вину за ее смерть. Она отводила глаза от правды о том, кем я был, и к тому времени, когда она была вынуждена взглянуть в лицо реальности обо мне, она уже забрала ее невинность и уничтожила ее так жестоко, как только могла.

— Ты сказал, что лишил меня невинности, — нахмурившись, сказала Бруклин, и я кивнул, проводя большим пальцем по линии ее сладких губ, упиваясь их видом.

— Последнюю ее частичку, готов поспорить, — согласился я.

— Так что тогда мы здесь делаем? Потому что я не хочу свадьбы из жалости, основанной только на потере моей девственности, Адское Пламя.

— Предполагается, что ты должна была отдать свою девственность тому, кто для тебя важен, Паучок, — твердо сказал я ей, крепче сжимая ее щеку, когда она пыталась отвернуться от меня, и заставляя ее выслушать меня.

— Ты очень важен для меня, — выдохнула она, и ее глаза снова наполнились слезами, но я продолжил, не желая причинять ей еще больше боли.

— Как и ты для меня, — прорычал я. — И вот как я доказываю это. Ты значишь для меня больше, чем мой страх перед тем, чего тебе может стоить моя любовь. Ты значишь больше, чем моя неуверенность в том, что я недостаточно хорош для тебя или что я обуза для твоего сердца. Ты значишь больше, чем семья, которой я был вынужден хранить верность всю свою адскую жизнь, и ты значишь намного больше, чем какая-то гребаная русская женщина, на которой мне приказали жениться.

— Я не понимаю…

— Когда мы вернемся домой, мои обязательства никуда не денутся. Моему Па будет на тебя насрать, даже если я скажу ему, что люблю тебя и хочу сжечь этот гребаный мир дотла ради тебя.

— Ты любишь меня? — прошептала она, ее глаза расширились, как блюдца, и я наклонился, чтобы поцеловать ее, убедившись, что у нее нет гребаных сомнений в правдивости этих слов, когда наши губы соединились, и раскаленное пламя, которое горело между нами, разразилось по моим венам, заставляя меня хотеть погрузиться в него и никогда не прекращать гореть для нее.

Я заставил себя отстраниться, прижавшись своим лбом к ее, и мы оба закрыли глаза, позволяя себе почувствовать то, что слишком долго отрицали.

— Я твой, Бруклин, — напомнил я ей. — И ни один твой мужчина не сделает тебя своей любовницей, пока женится на какой-то силиконовой русской сучке, которую выбрал для него его отец.

— Ты выбираешь меня? — прошептала она так тихо, что я едва расслышал ее, и неверие в этих простых словах пронзило мне сердце и душу, потому что знал, что это я был виноват в ее сомнениях. Я должен был признать чувства между нами, с того самого момента, как понял, что они появились, а теперь я вбил клин прямо в ее доверие ко мне, который мне придется выковыривать каждым своим поступком по отношению к ней, пока она не перестанет сомневаться во мне.

— Это не мой выбор, любовь моя, — напомнил я ей, отстранившись и заставляя себя отпустить ее, потому что мне нужно было, чтобы она по-настоящему посмотрела на меня и увидела, что я ей предлагаю, прежде чем слепо согласиться. — Если я сделаю тебя О'Брайен, у моего отца не останется другого выбора, кроме как принять это, — сказал я ей, чтобы она поняла практическую сторону вопроса. — Он будет вынужден расторгнуть сделку с русскими и принять тебя как свою. Это означает, что защитный купол О'Брайенов накроет и тебя. Он никому не позволит тронуть и волоска на твоей голове, как бы ни злился из-за того, что я действовал у него за спиной.

— А что он сделает с тобой за неповиновение ему? — спросила она, и я заставил себя не поморщиться, подумав о множестве жестоких и изобретательных наказаний, которым я, без сомнения, подвергнусь за свое неподчинение.

— Ничего такого, чего я не готов с радостью вытерпеть ради тебя, маленькая психопатка, — пообещал я ей. — Кроме того, el burro в какой-то момент может выложить местонахождение своего клада, и тогда мы сможем просто свалить к чертовой матери, как я и планировал, и покончить с моей семьей и всем, что с ними связано.

— Так почему бы нам просто не сделать это в любом случае? — спросила она. — Если ты просто хочешь убедиться, что тебе не придется жениться на Анастасии с ее пышными сиськами, тогда…

— Это не та причина, по которой я хочу жениться на тебе, — прорычал я, заставив ее резко втянуть воздух, когда она уставилась на меня, ожидая, что я продолжу, что я и сделал. Она заслужила это от меня после всего, что я у нее отнял. — Я хочу жениться на тебе, потому что в тебе я вижу все, чем являюсь и чем когда-либо хотел бы быть, Паучок. Ты пробуждаешь меня, когда тьма опускается на меня, и не сторонишься самых кровавых и жестоких сторон моей натуры. Ты — зеркало моей треснувшей и расколотой души, но ты также гораздо чище, чем я когда-либо мог надеяться стать. Ты дикая, свободная и бесконечно красивая, потому что тебе наплевать на то, что кто-то в этом скучном мире говорит о том, что правильно и нормально, потому что ты просто живешь своей жизнью. Ты сияешь так ярко, что я не мог отвести от тебя взгляд ни на секунду с тех пор, как впервые увидел. Да я и не хотел. И если я могу подарить тебе хоть каплю счастья в этом мире, который слишком часто бывает переполнен злом, то я хочу это сделать. Я хочу, чтобы ты улыбалась и танцевала под дождем, босиком по кровавым лужам. Я хочу, чтобы ты плакала и злилась, и все, что между этим, что заставляет твое сердце биться чаще, а твои электрические глаза искриться. Я хочу, чтобы ты выдыхала мое имя, пока я крепко держу тебя в своих объятиях и предлагаю тебе каждую частичку себя, чтобы ты делала с ними все, что захочешь, Паучок. Я просто хочу тебя. Так что вопрос в том, хочешь ли ты меня в отчет?

Губы Бруклин приоткрылись, и она уставилась на меня, а мои слова и признания повисли в воздухе вокруг нас, готовые обрушиться на наши головы и заставить весь мир содрогнуться от нашего союза, если только она согласится.

Она снова прикусила нижнюю губу, и я оказался в ловушке этого момента, не уверенный, какое безумие привело меня сюда, но не желая, чтобы оно прекращалось.

— Да, — сказала она громко, и это слово прозвучали четко, искренне и сделало ее моей во всех смыслах, которые имели значение сейчас и, черт возьми, навсегда.

Бруклин бросилась ко мне, а я, поймав ее, поднял на руки, и крепко поцеловал, в то время как она обвила ногами мою талию и застонала, прижимаясь бедрами к моим.

— Ты слышал женщину, — рявкнул я, когда она провела губами по моей челюсти, а я схватил ее за зад, чтобы поддержать, глядя через ее плечо на священника и свидетелей, которых он привел, чтобы засвидетельствовать наш союз.

— О, так это были клятвы? — спросил он в замешательстве, в то время как Бруклин оттянула воротник моего причудливого наряда, скользя губами вниз по моей шее и делая мой член таким чертовски твердым, что я чуть не застонал вслух.

— Да, это были гребаные клятвы, а ты думал, зачем мы сюда пришли, просто поболтать? — Рявкнул я. — Она сказала «да», я сказал «да», так что…

— Вообще-то, вы не сказали… — начал он, и я сердито зарычал.

— Да, — рявкнул я. — Теперь давай бумаги, чтобы мы могли официально это оформить.

На мгновение парень, казалось, был готов запротестовать, но когда он отчетливо разглядел убийственные намерения в моих глазах, он достаточно быстро ретировался и подписал бумаги, заставив подписать их и изумленных свидетелей, а затем поспешил обратно к нам, чтобы мы с Бруклин могли добавить свои каракули.