Но теперь он совсем притих, сидел как гусь, потерявший клюв, и ничто из того, что я говорила или делала, не вызывало у него никакой реакции. Сожаление поселилось глубоко в его чертах и вызывало острую боль в моем сердце, когда я украдкой бросала на него взгляды, зная, что я была его причиной.

— Я пыталась сказать тебе, — сказала я после долгого молчания, думая, что, может быть, он не так сильно сожалел бы, если бы я заставила его понять, что я хотела, чтобы именно он сорвал мою «клубничку». — Но потом это произошло, я отвлеклась, и мне это так понравилось, что я решила, что это уже не имеет значение. Но я не хотела не говорить тебе, скорее, не успела. Как если бы я шла вокруг куста шелковицы, но свернула в город членов, понимаешь?

— Бруклин, — вздохнул Найл, проводя ладонью по лицу, прежде чем посмотреть мне прямо в глаза. — Я бы никогда не занялся с тобой сексом, если бы знал.

Ой. Гленда умерла. Крякнула в последний раз, с глухим стуком упала на землю и больше не поднялась.

Я кивала, и хотя мой рот был открыт, я не могла произнести ни слова. Слезы навернулись мне на глаза, и, прежде чем я осознала это, они потекли ручьями. Я попыталась поймать их пальцами, чтобы сдержать. А потом резко повернулась лицом к окну: луна была такой яркой и бдительной, как всегда. Но я больше не находила ее красивой, она, казалось, насмехалась надо мной, а кратеры на ее поверхности вытянулись в усмешку.

— Конечно. Да. Конечно. Оки-доки. Все в порядке. Точно. Поняла. — Я отсалютовала ему, не оборачиваясь, вытирая слезы и пытаясь усилием воли втянуть их обратно.

— Паучок, — тяжело произнес Найл, его рука обвилась вокруг меня, и, хотя я сопротивлялась, он был слишком силен, поэтому вытащил меня прямо с моего места и посадил к себе на колени.

Я посмотрела на него, чувствуя ком в горле, не зная, что делать с эмоциями, которые бушевали в моей груди, как два носорога и слон. Там для них было мало места, а теперь, когда Гленда умерла, кто будет присматривать за ними?

— Дело не в тебе, любовь моя, — сказал Найл, поглаживая меня по щеке большим пальцем. — Я осквернил то чистое, что было в тебе. В чем-то ты темное создание, но в другом так невинна. И теперь я разрушил эту невинность, а ведь я никогда этого не хотел. Никогда, — его голос дрогнул от ярости, а я пыталась выдавить слова сквозь ком угля, застрявший в горле.

— Я не невинна, Адское Пламя, — сказала я, бросив на него умоляющий взгляд. — Я знаю, что мне нравится играть в игры, танцевать и делать всякие глупости, но я взрослый человек. Убийца. Я цепляюсь за волшебство в мире, потому что его слишком мало. Поэтому я создаю его для себя. Я бегаю, играю, прыгаю и делаю все, что хочу, потому что не обязана делать то, чего от меня ждет общество. Я свободна от его оков, в отличие от любого другого взрослого на этой планете. Я не подстраиваюсь. Я не меняю свои привычки и не опускаю голову, когда кто-то смотрит на меня косо. Я не исправляю свое поведение, и не пытаюсь вписаться. Потому что вписываться — это чертовски скучно. Это клетка, в которую все так охотно заходят, просто чтобы не выделяться. Подростки отказываются от своих кукол, прячут свои любимые игрушки и стыдятся, если их находят друзья. Но почему мы должны отказываться от своих кукол, Адское Пламя? Почему мне не могут нравиться блестки, феи и прыжки на батутах только потому, что общество решило, что мне больше не разрешено играть? Это крабье дерьмо.

Взгляд Найла смягчился, когда он понял, что я пыталась сказать. Потому что, конечно, он понял. Мы с ним были одинаковы.

Я продолжила тараторить, осознавая, что, возможно, несу чушь, но мне нужно было выговориться.

— Дело не в том, чтобы быть взрослыми, а в том, чтобы делать то, что нам хочется, потому что, черт возьми, почему бы и нет? Зачем загонять себя в рамки, сдерживать улыбки, подавлять желание пуститься в пляс, когда ноги сами рвутся танцевать? Почему наши эмоции не должны выплескиваться наружу всякий раз, когда меняется ветер? Если я злюсь, я хочу быть чертовски злой, а если я счастлива, я хочу быть чертовски счастливой, Адское Пламя. Я не хочу держать все это в себе и притворяться взрослой, потому что на самом деле взрослых нет. Все они просто играют в самую большую игру в притворство в истории притворства. И все просто… подыгрывают. Они позволяют жизни перемолоть себя в бледную тень того веселого человека, которым они когда-то были, того, кто следовал своим мечтам и прихотям и срал с высокой колокольни, если какая-нибудь скучная Бетти говорила им не делать этого. Но в конце концов, шаг за шагом, они поддались давлению общества, и в один прекрасный день, пуф, их настоящее «я» исчезло. И, может быть, в конце концов они посмотрят вверх и поймут, сколько времени они потратили впустую, притворяясь такими же скучными, как все остальные. Но только не мы, Найл. Не ты и не я. Мы свободны. Пусть судят, показывают пальцем, пялятся — мы не перестанем играть, потому что знаем правду.

— И в чем же она, Паучок? — спросил он, казалось, восхищенный мной.

— В том, что ничто не имеет значения. Ничто. Если я завтра пройдусь по улице в огромной короне, ярко-розовом бальном платье, с лицом, раскрашенным под ящерицу и буду танцевать румбу на протяжении мили, люди будут смотреть и осуждать и, возможно, даже смеяться, они могут даже пойти домой и рассказать об этом всем своим скучным маленьким друзьям. Но я их не запомню, и ни одна их мысль обо мне меня не заденет. Видишь, мы нашли ключ к жизни, понимаешь? В тот момент, когда тебе становится плевать на все и вся, все встает на свои места. Потому что через сто лет мы все все равно будем мертвы, и всё, что все считали важным, таковым не окажется. Все это было лишь завесой общественной чепухи, которая подавляя поколения людей, продолжавших передавать ее друг другу раз за разом, закрывая им глаза на правду. Может, мы и ненормальные, может, даже сумасшедшие, как стая уток. Но когда я умру, я буду знать, что сожгла каждую каплю топлива в своей душе и чувствовала этот огонь каждый день своей жизни, пока дышала на этой земле. Буду знать, что была настоящей и никогда не сдерживалась ради соответствия чьим-то ожиданий. Поэтому, пожалуйста, не отстраняйся от меня, потому что думаешь, что я невинна. Это не так, Найл. Я просто свободна.

Он нахмурился, провел пальцами по моей руке, открыл рот, чтобы заговорить, но я продолжила, не в силах остановиться сейчас, когда уже была в ударе.

— После того, что случилось, когда я была младше, я думала, что никогда, никогда не захочу, чтобы кто-то снова прикасался к моей обнаженной плоти. Но через некоторое время я начала думать об этом, придумывать сценарии с единственным, кого я могла представить, прикасающимся ко мне таким образом. И это был Дьявол.

Найл выдохнул с улыбкой, но его лицо быстро стало серьезным.

— Пока я не встретила тебя и Матео…

Глаза Найла потемнели при упоминании имени Матео, но я раскрывала свою правду, и она включала моего Мертвеца. И, возможно, немного Эй-Джея, хотя с этим я еще не разобралась. — Ты дал мне дом и пространство, где я могла быть собой без всяких условий, такой сумасшедшей, какой мне нравилось. Мне никогда не удавалось быть собой так долго, не заставляя всех вокруг разбегаться. Свобода — это здорово, но, безусловно, одиноко. Но сейчас… сейчас я наконец чувствую, что быть собой это нормально. И не только это, но я думаю, что, возможно, тебе, Матео и Джеку…

— Что, любовь моя? — подбодрил меня Найл, когда я запнулась. Его большой палец коснулся моего подбородка, медленно проводя линию вдоль челюсти.

— Нравлюсь я, — прошептала я, не решаясь сказать громче, вдруг луна подслушает и сделает так, чтобы это оказалось неправдой.

Челюсть Найла сжалась, и он запустил пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе, так что мы оказались лицом к лицу.

— Ты не нравишься мне, Бруклин, — хрипло произнес он, и Гленда дернулась на полу, а ее утиные лапки дрыгнули, будто она на секунду ожила, только для того, чтобы снова умереть. — Я тебя, блядь, обожаю.