Небо продолжали расчерчивать вспышки тепловых ловушек. Я же сам поднял нос и продолжил двигаться вперёд, прикрывая Ми-8. Ракета извивалась, уходя зигзагами. Я видел как приближалась будто-то бы сама смерть, летящая вверх по своей траектории.

— Отстрел! Отстрел! — кто-то говорит в эфир.

Ракета реагирует, меняет ход, чуть дёргается. Я понимаю, что Ми‑8 уже нырнул, успел уйти, а вот мы…

А мы ближе к ракете.

Встаю прямо в линию её движения. Всё внутри напряглось.

Всё пространство сжимается в одну точку.

И тут — всплеск света.

Удар!

Кабину мотнуло, а приборные стрелки дёрнулись. Каждую кость в теле будто промяли кулаками, звук взрыва глухо ударил в уши.

Я держу ручку, и… вертолёт выравнивается. «Шмель» рычит, но справляется. Я уже не различаю шум двигателей от собственного пульсирования висков.

— Выше ушла. Рядом взорвалась, — выдохнул в эфир ведущий пары Ми-8, следовавший позади нас.

Через несколько секунд Беслан пустил несколько НАРов в район пуска, но оценить насколько точно, не представлялось возможным.

Смотрю вверх, а над нами разбросаны клубы серого дыма. Ракета прошла выше. Взрыв ещё отзывался в ушах, когда мы уже на безопасной высоте, уходили к морю. Тяжело, но уверенно.

— Только теперь чувствую, как ломит спину, — произнёс оператор.

— На массаж тебе надо, — ответил я.

Оператор только хмыкнул и выдохнул от напряжения.

Мы ещё только отошли от берега, как командир Ми-8 начал запрашивать к посадке санитарный автомобиль и помощь в приёмке пассажиров.

Посадку мы делали уже практически вечером. На обратном пути я заметил, что в направлении военного городка двинулась колонна с автобусами под охраной БТРов с советскими флагами. Значит, сейчас заберут и остальных гражданских из Эшер.

Площадка аэродрома Бомбора казалась тихой после того, что творилось час назад в районе побережья.

Слепящее солнце уже почти село где‑то за спиной, и теперь кабина была наполнена тусклым, оранжево‑серым светом.

На подлёте я не сразу произвёл посадку. Руководитель полётами передал указание выполнить облёт базы, так что я пропустил всех вперёд, а сам выполнил полёт по периметру аэродрома. Внизу сновали врачи, техники и связисты. Медслужба уже стояла наготове. Два санитарных УАЗа выстроились у края лётного поля.

— Лачуга, я 317-й, задание выполнил. Вход к третьему развороту.

— Разрешил, 317-й, — ответил РП.

Вскоре и я «освободился».

Только вертолёт коснулся площадки, а лопасти перестали вращаться по инерции, я видел, как к Ми‑8 бегут люди. Кто‑то лезет прям в грузовую кабину, кто‑то просто машет руками, зовёт по имени.

Из вертолётов потянулись первые эвакуированные.

Женщины дрожали и щурились от закатного солнца. Дети прижимались к ним, закрывая уши ладошками.

Плач перемешивался с командами медиков и солдат:

— Сюда! Осторожнее! Не толпимся!

— Раненых сюда — в медпункт!

Я открыл дверь кабины и почувствовал запах горячего металла и керосина. Он смешивался теперь со сладковатым запахом йода.

Двигатели выключились, и я откинулся в кресле, смотря через стекло, как на бетон выкатывают носилки. На них лежал военный, у которого была нога перемотана жгутом, а белая простыня залита кровью.

Возле него была и Тося. Волосы были уложены под колпак. Лицо хоть и уставшее, но спокойное. Она что‑то говорила врачу, придерживая носилки, а потом выпрямилась и тут же стала направлять детей.

Я смотрел, как она берёт за руку плачущую девочку, улыбается ей и ведёт к группе взрослых. Там уже их встречают несколько женщин и солдат. Детей ведут внутрь, один мальчишка оглядывается и машет нам рукой.

У всех на лицах одно и то же: страх, усталость, но в глазах — жизнь. Радость от того, что просто дышат, просто выбрались.

С площадки уехали «санитарки», вслед за ними увезли и медиков.

Тут к моей кабине подошёл Беслан. Лицо у него было уставшим, а сам он вспотел, как после бани. Воротник комбинезона был весь тёмный от пота.

Я быстро снял с себя «лифчик» и собирался уже кое что сказать Беслану, как вдруг на горизонте появился и Ми-8 с Гараниным на борту. Только генерал спустился на бетон, как мы с Бесланом подошли к нему с докладом.

Выглядел Сергей Викторович слишком сурово. Он остановился в двух шагах от нас. Глядел так, будто видит меня насквозь.

Я всё равно выпрямился, прямо и по‑военному.

Гаранин смотрел секунду, а потом усмехнулся уголком рта.

— Хорошо сработали, Клюковкин.

Простые слова. Без громких тонов.

А звучат так, будто кто‑то снял со спины мешок.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал я и только сейчас понял, как устал.

Гаранин некоторое время смотрел на меня, переводя взгляд то на мой мокрый от пота комбинезон, то на кроссовки. Генерал даже пару раз прокашлялся, намекая, что одет я не как все.

— Что-то не так, Сергей Викторович? — спросил я.

— Кроме того, что вы уничтожили несколько единиц артиллерии войск Госсовета Грузии ничего серьёзного, — с сарказмом начал Гаранин. — Думаю, что глупо задавать вопрос, можно ли было избежать… как это сейчас модно говорить, эскалации. Или всё-таки можно было? — спросил Сергей Викторович, доставая из нагрудного кармана камуфлированной формы солнцезащитные очки.

Я выдохнул и утёр мокрый лоб от пота, и не сразу ответил. Напряжение боя уже отпускало, сменяясь усталостью. В этот момент я повернул голову вправо. Туда, где стояли УАЗы «таблетки».

У края бетонной площадки, недалеко от стоянки, из-за машины вышла Тося. Её глаза быстро шарили по аэродрому, пока не остановились на мне.

— Сан Саныч, я… — услышал я генерала, но он тут же посмотрел в сторону Антонины.

Она подняла руку и, прикрывая рот ладонью, помахала нам. Я поднял руку вверх, сжав кулак, и показал ей большой палец.

Тося медленно кивнула, а затем она снова нырнула в салон «таблетки». Дверь с грохотом закрылась, и машина медленно уехала.

— Виноват, Сергей Викторович. Супруга переживает.

— Понимаю. Она у тебя военный врач? — спросил Гаранин.

— Фельдшер. Сразу пошла помогать.

Генерал кивнул, но он ждал не объяснения наличия на аэродроме моей супруги.

— Так что там с возможностью «не ударить», — напомнил Гаранин.

Сергей Викторович был мной уважаем. Так что мне бы не хотелось отделываться дежурной фразой: «не было другого варианта».

— Разрешите, я откровенно отвечу. Возможность была. Надо было не отдавать «новой грузинской власти» оружие и технику. Да и войска из Тбилиси и других городов не выводить. Но не мне судить. Дело ведь… государево, — ответил я.

Беслан Аркаев, стоявший рядом, даже надул щёки от напряжения. Такой откровенности он явно не ожидал. А вот Гаранин, кажется, ожидал что-то подобное.

Генерал расправил в руках кепку, поправил растрепавшиеся седые волосы и медленно кивнул.

— Может быть, и так.

Гаранин вдруг усмехнулся, и лицо его разгладилось. Он крепко, по-мужски, сжал моё плечо и быстро направился в сторону белой «Волги», которая уже ждала его недалеко от вертолёта.

— Ну ты даёшь, Саныч. Я думал, нас сейчас прямо здесь повяжут. А он «спасибо»… — выдохнул Беслан, вытирая платком мокрую шею.

— Была вероятность. Но ещё не вечер, так что рекомендую подготовиться морально к написанию «мемуаров», — ответил я.

— В смысле? Каких ещё «мемуаров», — удивился Беслан.

— Обыкновенных. Они обычно начинаются со слов: «На поставленные вопросы могу…» и так далее.

Аркаев согласился с тем, что впереди у нас могут быть дни и ночи писанины, разговоров и разбирательств. Но всё это мелочи по сравнению с тем, что могло бы быть, не ударь мы по войскам Госсовета.

— Ладно, пошли смотреть, что нам прилетело, — сказал я, поворачиваясь к вертолётам.

Первым делом мы подошли к борту Беслана. У него было несколько пробоин. Пару больших дырок и несколько малых, а блоки НАРов совершенно пусты. Если быть кратким, то всё у данного Ми-24 хорошо.