— Оставь! Ты в кого стрелять собрался⁈

Серёга понял ошибку и выскочил из грузовой кабины. Я вывалился следом. Меня сразу начал глушить свист. Гул снаружи был нестерпимым, горячий выхлоп смешивался с запахом полыни. Ветер от винтов сбивал с ног, швырял в лицо песок и мелкие камни.

Я спрыгнул на землю и тут же увидел её.

Сквозь цепочку солдат, каким-то чудом проскользнув под локтем рослого бойца, вырвалась молодая женщина. Совсем девчонка, худая, в грязном, некогда светлом ситцевом платье. Она бежала не глядя, ослеплённая ужасом и надеждой, прижимая к груди младенца.

Она бежала прямо под лопасти. Ей оставалось пару метров до того момента, как невидимая стальная коса снесёт ей голову.

— Стой! — заорал я, не понимая, что она меня не слышит.

Я рванулся ей наперерез. В три прыжка преодолел расстояние и, не церемонясь, обхватил руками. Лопасти с тугим, ритмичным свистом проносились над нашими головами, взъерошивая волосы.

Она билась в моих руках, как пойманная птица.

— Пустите! Пустите нас! — её крик сорвался на визг, полный животного отчаяния. — У меня ребёнок! Он умрёт здесь! Пустите!

Я встряхнул её за плечи, заглядывая в глаза. В них была огромная, чёрная бездна страха. Лицо было серым от пыли, по щекам грязными бороздами текли слёзы.

— Тише! Успокойся! — заорал я ей прямо в лицо, пытаясь перекричать вертолёт. — Убьёт! Под винт попадёшь!

Она вдруг замерла, судорожно хватая ртом воздух. Тут она сунула мне под нос свёрток. Ребенок даже не плакал. Он просто смотрел куда-то в небо мутными глазками.

— Спаси его… — прохрипела она, и в этом шепоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Сама останусь, его возьмите.

Вся война, вся политика, все задачи командования в этот момент сжались до размеров этого свёртка и этих безумных материнских глаз.

— Заберу! — крикнул я и встряхнул её за плечи, приводя в чувство. — Всех заберу! Слышишь меня? Все улетите! Только не лезь под винты! Жить хочешь?

Она закивала, быстро-быстро, глотая слёзы.

Я подвёл её к вертолёту, прикрывая собой от ветра.

— Там сядь спокойно. В кабину не лезь, — подсадил я её и показал, чтобы она села на откидную сидушку.

А я повернулся обратно к беснующейся толпе. Солдаты уже начали выносить коробки и мешки, а на стадион постепенно прибывало всё больше и больше народу.

Начался конвейер. И со стороны это был самый страшный и сложный бартер, что может быть.

Серёга повёл подоспевших солдат к вертолёту, чтобы они начали вытаскивать мешки с мукой и коробки с продуктами. Наши машины и вертолёты прикрытия в воздухе вечно «молотить» не могут. И улетать надо быстрее.

Следом за нами зашли на посадку и остальные Ми-8. Один из них сел справа от нас. Его винты подняли новую волну пыли, накрывшую нас с головой. Я сплюнул скрипучую грязь, вытирая глаза рукавом.

Ко мне подбежал бородатый мужик с перевязанной грязным бинтом рукой. На нём была старая форма «эксперименталка», порванная в районе подмышки.

— Быстрее разгружайте. Параллельно будем рассаживать людей, — перекрикивал я гул винтов, объясняя абхазскому солдату порядок работы.

Он кивнул и начал было от меня убегать, но тут же вернулся.

— Сколько у нас времени до взлёта? — спросил он.

— Нисколько. Если сейчас начнётся обстрел, отсюда может уже никто не взлететь.

В это время уже шла разгрузка. Через сдвижную дверь бережно передавали ящики с патронами. Отдавали буквально из рук в руки, мешки с мукой закидывали на спину, а затем быстро уносили в сторону грузовиков.

Мой взгляд зацепился за один из мешков, который нёс на спине один из бойцов. Из бока мешка тонкой белой струйкой сыпалась мука.

Дырка была аккуратная, со рваными краями.

Я глянул по сторонам. Вокруг творилось то же самое. Возле ведомого и других бортов, севших чуть поодаль, тоже суетились люди. В кузова «Колхид» летели тюки, коробки с медикаментами, консервы. Машины проседали на рессорах. Всё делалось бегом, в диком темпе, под нескончаемый вой турбин.

Как только какой-то из ящиков покидал грузовую кабину, в образовавшуюся пустоту сажали людей.

— Только детей и женщин с маленькими! — кричал я старшему из абхазских солдат.

— Саныч, всё! Там уже 40! — крикнул Серёга, вытирая лицо грязным рукавом.

— Ещё можно. Усаживай только детей, — ответил я.

Серёга помотал головой, но как тут можно было поступать иначе. Нужно было сделать всё и немного больше, чтобы вывезти хотя бы детей.

И тут «плотину» прорвало. Оцепление смяли. Люди, которые до этого жадно смотрели в нашу сторону, теперь рванули к открытой двери. Им было плевать на муку и на патроны. Им нужно было улететь отсюда.

— Назад! Куда прёшь⁈ — орал бортовой техник, упёршись ногой в порог и буквально спихивая какого-то мужика.

Серёга стоял у самой двери, работая как регулировщик на перекрёстке. Он хватал за шиворот, за руки, подталкивал в спину. Мимо меня прошла какая-то бабушка с иконой… но в вертолёт не залезла, отдав реликвию одному пацану через открытый иллюминатор.

Следом пробежали двое мальцов лет пяти, чумазые, как чёртики. Потом принесли девочку с загипсованной ногой, и положили на пол грузовой кабины.

— Плотнее! — громко сказал я в салон детям.

Та самая девушка с грудным ребёнком помогала всем рассаживаться. Её чадо уже было у кого-то из девочек на руках.

Бортач, мокрый от пота и с безумными глазами, распихивал людей по лавкам, заставлял садиться на пол. Дети забивались в вертолёт молча, торопливо, словно боялись, что эта «пчёлка» передумает и исчезнет.

Ополченцы с трудом сдерживали напор. Я видел искажённые лица тех, кто понимал, что места не хватит.

— Саныч это всё! Под завязку! Не взлетим!

Понимая что пора занимать место в кабине, я показал абхазскому бойцу отодвинуть людей и быстро забрался по стремянке.

Я глянул в салон. Люди сидели едва не на головах друг у друга. Та девушка с младенцем забилась в самый угол, прижимая к себе ребёнка.

— Готовимся к взлёту, — скомандовал я, вбежав в кабину и быстро прыгнув на своё место.

Иван был бледен, а по его лбу катились капли пота. Вертолёт ощутимо раскачивало.

Я плюхнулся в своё кресло и быстро пристегнулся. Пора было взлетать, но сдвижная дверь ещё не была закрыта.

— Командир, там… с… детьми, — сказал по внутренней связи мне Иван.

Я выглянул в блистер.

Прямо перед дверным проёмом стояла женщина. Она вцепилась одной рукой в Серёгу, а другой прижимала к себе мальчика лет шести. Рядом, затравленно озираясь, жался пацан постарше, подросток лет двенадцати, и ещё трое ребятишек прижимались к их ногам.

Женщина кричала что-то беззвучное, её рот был искривлён в мольбе, глаза безумные. Она пыталась впихнуть младшего в вертолет, но сама не отпускала его руку, пытаясь залезть следом.

Я быстро оценил кучку детей. Килограммов сто пятьдесят-двести живого веса. Это наш предел. Может, даже сверх предела. Но оставить их здесь…

— Впускай, — сказал я по внутренней связи.

Ваня крикнул Серёге, чтобы пропустил в грузовую кабину детей. Из-за спины женщины вынырнул мужчина. Высокий, худой, с чёрной щетиной на впалых щеках. Он всё понял мгновенно.

Он рванул жену на себя, отдирая её от детей. Старший из них помог младшим забраться и залез последним. В этот момент я и услышал долгожданный хлопок двери.

Теперь надо взлетать. По-вертолётному никак. У нас на борту людей под завязку. Мощи не хватит.

— 210-й, 317-му, — выдохнул я в эфир.

— Ответил. Мы закончили. Готовы взлетать, — доложил мне ведомый.

Поочерёдно доложили и остальные. Теперь нужно было развернуться и разогнаться. Я положил руку на шаг-газ. Даже в перчатке ощущалось насколько вспотели ладони, а сама рука прилипла к ручке управления под воздействием температуры.

— Взлетаем по-самолётному, с разбегом!

— Понял, командир. А где разгоняться⁈ — удивился бортовой техник, у которого слегка дрожал голос.