— Антонина Степановна, там… товарищ подполковник! Здравия желаю!

— Приветствую, доктор.

— Мы тут… это… А я вот Антонине Степановне предложить хочу сегодня пораньше со службы уйти, — улыбнулся Одуванов.

— Благодарю. Я только к командиру схожу. Неправильно, если замкомполка в гарнизоне, а командир не в курсе.

Одуванов кивнул и выскочил обратно в коридор. Тося же подошла ко мне ближе, чтобы поправить меня.

— Иди. А я пока соберусь, — сказала она и поправила мне воротник куртки, окинув любящим взглядом.

Поцеловав её, вышел в коридор, а потом и на свежий воздух. Я сразу направился в командно-диспетчерский пункт, по привычке пружиня шагом по стыкам плит. Дорога шла вдоль основной стоянки авиатехники, и сердце невольно забилось ровнее, в такт далёкому гулу двигателей.

Я смотрел на этот строй машин и чувствовал гордость. Ведь по сути мне и командиру — полковнику Игнатьеву, пришлось собирать 158-й учебный вертолётный полк. Четыре года назад, здесь, было практически голое поле и старый аэродром подскока. Бетон зарос, а здания были в упадке. Когда встал вопрос о формировании Уфимского высшего военного авиационного училища лётчиков, именно мне предложили формировать новый полк.

Не сразу, но я согласился. Всё же, будущее страны не только в технике, экономике и ресурсах. Главная и самая важная инвестиция — дети и подростки. Кому, как не нам, прошедшим Афганистан и Сирию, предстоит передавать свой опыт подрастающему поколению лётчиков.

И вот теперь 158-й полк — кузница кадров с самым большим налётом в Уфимском училище.

Мой взгляд скользил по силуэтам вертолётов, которые стояли на стоянке и ждали очереди на заправку. Вот выстроились в ряд трудяги Ми-8МТ — основные «парты» для курсантов и главные «рабочие» любой войны. Чуть дальше, хищно опустив носы, замерли «крокодилы» — Ми-24. Причём нам с командиром и начальником училища удалось выбить не только Ми-24Д, а вполне свежие «П» и даже пару пушечных «ВП». А ещё нам выделили и четыре Ми-28УБ. Не самые свежие, но зато с хорошей авионикой. Пока что мы их только вводим для ознакомления для 4 курса.

По нашему мнению, курсанты должны учиться на том, на чём им придётся воевать. А воевать им придётся, я это знал точно.

Но я хотел бы увидеть ещё кое-что.

В самом конце стоянки, возвышаясь над остальными машинами, как слоны среди пони, стояли четыре исполина. Ми-6. Тяжеловесы. «Сараи», как их ласково называли курсанты.

Их наличие в учебном полку училища было нонсенсом, нарушением всех инструкций и программ подготовки. Обычно на тяжёлые машины переучивали уже в войсках, и то далеко не сразу.

Но мы упёрлись. Я знал, что транспортные вертолёты всегда будут на вес золота. И лётчики, умеющие управлять тяжёлыми машинами, понадобятся позарез.

И вот они стоят. Четыре гиганта с огромными пятилопастными винтами.

Насладившись видом техники, я подошёл к зданию КДП. Поднявшись в зал управления полётами, я молча встал у лестницы и осмотрелся по сторонам.

— 145-й, на втором…

— 146-й, третьи ворота, ветер — штиль.

Руководитель полётами не смолкал ни на минуту. Когда в воздухе двадцать вертолётов, слова не успеешь вставить.

На рабочих местах у каждого пепельница, поскольку времени выйти на перекур не всегда бывает. Экран на выносных индикаторах системы посадки ВИСП-74 постоянно забит метками от воздушных судов. А в рабочих записях у руководителя полётами всё исчёркано и исписано. Как он там разбирается в своих условных обозначениях, непонятно.

Поздоровавшись с группой руководства полётами, я направился к командиру.

Полковник Игнатьев Пётр Алексеевич стоял у панорамного окна с биноклем в руках. Это был невысокого роста крепкий мужик с едва кудрявыми волосами. Всю жизнь он прослужил в учебных полках, а до 158-го командовал полком в Саратовском училище.

Услышав шаги, он обернулся. Его уставшее лицо озарилось улыбкой.

— Ну наконец-то! Явился, бродяга! — поздоровался он со мной и слегка приобнял за плечо.

— Здравия желаю, командир. Прибыл, без замечаний.

— Это хорошо. Как командировка?

Я мочла кивнул, но Игнатьев не стал сразу меня расспрашивать.

— Тут не поговоришь. Пошли вниз, в класс предполётных. Там сейчас пусто.

Мы спустились на два пролёта вниз по гулкой металлической лестнице. Класс предполётных указаний встретил нас тишиной, а также запахом мела и старых плакатов. Вдоль стен висели схемы аэродрома, зоны пилотирования и профили полётов. Игнатьев плюхнулся на стул и потёр лоб.

— Садись, Саш. В ногах правды нет. Ну, рассказывай. Как там… ну где ты там был?

Я присел рядом, развернувшись к Петру Алексеевичу вполоборота.

— Жарко. И там, и там. В Африке — от солнца и влажности, а на Балканах оттого что пороховая бочка начинает тлеть. Политики воду мутят, а разгребать, как всегда нам.

Я полез в нагрудный карман кителя.

— Я тут, командир, привёз тебе кое-чего. В коллекцию.

Я выложил на стол два ярких, вышитых шеврона. Игнатьев подался вперёд, глаза его загорелись мальчишеским азартом.

— Ну-ка, ну-ка… — он бережно взял первый. — Ого! ВВС Конго?

— Конго, Алексеевич. Редкая вещь.

— Красота… — протянул полковник, разглядывая хищную кошку, вышитую чёрной нитью на жёлтом фоне. — А это?

— А это Сербия. 63-я парашютная бригада «Небесные выдры».

Игнатьев расплылся в довольной улыбке, аккуратно укладывая шевроны во внутренний карман кителя, поближе к сердцу. Для него, старого служаки, эта коллекция была отдушиной.

— Спасибо, Саня. Удружил. Правда, спасибо. А то у меня из новинок только польский шеврон, да и тот на рынке выменял.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Улыбка медленно сползла с его лица, уступив место той самой усталости, которую я заметил ещё на вышке.

— Понимаю, Саш, что тебе нужно отдохнуть. Я не против твоего восстановления, отпуска, профилактория и всего прочего. Но ты должен знать, проблемы у нас скоро будут не меньше, чем во всей стране.

Я внимательно посмотрел командиру в глаза. Подобный тон Петра Алексеевича мне был знаком — так говорят, когда ситуация дрянь, но выход искать надо, причём срочно.

Командир вздохнул, встал и открыл окно, впустив в душный класс прохладный воздух. Игнатьев сел на подоконник и достал пачку «Родопи».

— Мы 23 апреля должны начать полёты. И это будут уже не те курсантские полёты, к которым мы привыкли, — произнёс командир полка и выбил из мягкой пачки сигарету.

Пётр Алексеевич прикуривать не стал, а просто крутил её пальцами, выглядывая на улицу.

— Насколько всё серьёзно? — спокойно спросил я, без лишних эмоций.

— Серьёзней некуда, Саш. Вчера звонил начальник училища. Был не в духе. Сверху спустили директиву об «оптимизации». Хотят срезать у нас одну из эскадрилий. Вот нужно подумать, какой необходимо пожертвовать.

Слово-то какое «оптимизация»! Ещё бы про демократию написали и мир во всём мире.

Я лишь нахмурился. В полку было 4 эскадрильи. Первая занималась обучением на Ми-8, вторая — на Ми-24. Моя «любимая» третья эксплуатировала как Ми-24, так и Ми-28. Мне больше всего приходилось летать в ней, подменяя кого-нибудь из лётчиков-инструкторов. Ну и четвёртая эскадрилья, в составе которой были Ми-8 и Ми-6.

— Кроме слов об оптимизации есть у командования ещё аргументы в пользу сокращения? — спросил я.

— Полно. Вот, например… я тебе даже зачитаю, — ответил Игнатьев и полез во внутренний карман куртки.

Через секунду он достал свёрнутый листок, на котором была отпечатана телеграмма.

— Ага! Значит, «избыточность парка и личного состава в условиях новой экономической реальности». Дальше читать не буду, а то начну ругаться. Возможно, даже матом, — с горечью процитировал Игнатьев.

Вспоминается цитата «классика» про экономику, которая должна быть «экономной». Похоже, что расходы на содержание баз в Афганистане, Африке, Сирии и Сербии начинают становиться неподъёмными для страны. Или нам так хочет показать некая верхушка власти.