— Пьер… Ты это сделал?

— Я.

— Зачем?

— Хотел. Порадовать тебя. Нормально провести вечер.

Оля подошла, обняла его крепко, зарылась лицом в грудь.

— Спасибо. Это очень мило. Я не ожидала.

— Садись. Остывает.

Сели за стол. Он разлил вино — красное, сухое, французское. Подал стейки, овощи. Оля попробовала, закрыла глаза.

— Вкусно. Очень вкусно. Где научился так готовить?

— В легионе. Там каждый умеет готовить. Иначе голодный останешься.

Они ели молча, неторопливо. Свечи горели ровным пламенем, отбрасывали мягкие тени на стены. За окном темнело, город засыпал.

Оля смотрела на него поверх бокала. Глаза блестели в свете свечей.

— Ты стараешься, — сказала она тихо. — Вижу. Пытаешься быть нормальным, обычным. Ради меня.

— Да.

— Получается?

— Не знаю. Стараюсь.

— Спасибо. Даже если не получится — спасибо, что пытаешься.

Он кивнул, допил вино. Тепло разлилось по телу, приятное, расслабляющее. Алкоголь действовал теперь слабее — Зона изменила метаболизм. Но всё же действовал.

Закончили ужин. Убрали посуду вместе, быстро, слаженно. Потом Пьер включил проектор, запустил фильм. Картинка появилась на простыне — яркая, чёткая.

— «Амели»? — Оля улыбнулась. — Мой любимый.

— Знаю. Ты рассказывала.

Сели на диван. Оля прижалась к нему, положила голову на плечо. Он обнял её, прижал ближе. Фильм начался — лёгкая музыка, парижские улицы, история девушки, которая помогает людям.

Оля смотрела внимательно, улыбалась в нужных местах, смеялась тихо. Пьер смотрел тоже, но не понимал. Фильм казался нереальным, искусственным. Как вся эта мирная жизнь.

Но Оле нравилось. Это главное.

Фильм закончился через два часа. Оля вытерла слёзы — плакала в конце, от счастья. Повернулась к нему, обняла за шею.

— Спасибо. За всё. За ужин, за фильм, за вечер. Это лучший день за долгое время.

— Не за что.

Она поцеловала его. Долго, глубоко, жадно. Губы мягкие, тёплые, требовательные. Руки скользнули под рубашку, погладили спину, грудь.

— Пойдём в спальню, — прошептала она.

Он поднял её на руки — лёгкая, килограммов пятьдесят от силы. Болезнь забрала вес, не вернула до конца. Понёс в спальню, положил на кровать. Она смотрела снизу вверх, глаза тёмные, дыхание учащённое.

Пьер стянул рубашку через голову, бросил на пол. Оля провела рукой по его груди, по шрамам — старым, новым, множеству шрамов. Каждый — история, смерть, боль.

— Сколько их, — прошептала она.

— Много.

— Больно было?

— Было. Прошло.

Она притянула его к себе, поцеловала снова. Руки расстегнули ремень, пуговицу джинсов. Он помог, скинул одежду. Потом раздел её — медленно, осторожно. Платье, бельё, всё на пол.

Тело худое, бледное. Шрамы от капельниц на руках, след от катетера на груди. Болезнь оставила метки, не скрыть. Но живое тело. Тёплое. Дышащее.

Он лёг рядом, обнял. Кожа к коже, тепло к теплу. Оля дрожала — от холода или волнения, непонятно.

— Давно не было, — прошептала она. — Год почти. Боялась, что никогда больше не будет.

— Будет. Сейчас будет.

Он целовал её медленно — губы, шею, плечи, грудь. Спускался ниже, ощущая, как она напрягается, расслабляется, дышит чаще. Руки гладили, изучали, вспоминали. Год прошёл, но тело помнило.

Оля застонала тихо, пальцы вцепились в простыню. Он поднялся, посмотрел в глаза. Она кивнула — да, хочу, сейчас.

Вошёл медленно, осторожно. Она выгнулась, задохнулась, обняла его крепко. Начал двигаться — ритмично, неторопливо. Наблюдая за реакцией, подстраиваясь, чувствуя.

Они двигались вместе — плавно сначала, потом быстрее, жёстче. Дыхание сбилось у обоих, пот выступил на коже. Оля царапала спину ногтями, кусала плечо, стонала в ухо.

— Не останавливайся, — шептала она. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он не останавливался. Двигался сильнее, глубже, до предела. Чувствовал, как она напрягается, дрожит, кричит тихо, кончая. Потом он сам — резко, мощно, выдыхая сквозь зубы.

Остановился, тяжело дышал. Оля под ним, раскрасневшаяся, счастливая, живая.

— Боже, — прошептала она. — Как же хорошо. Забыла уже, как это.

Он скатился рядом, лёг на спину. Смотрел в потолок. В груди пусто. Тело сделало своё — механика, рефлексы, инстинкты. Но внутри пустота. Никаких эмоций, никакой близости.

Только пустота.

Оля прижалась к нему, положила голову на грудь. Дышала ровно, засыпая.

— Люблю тебя, — прошептала она сонно. — Знаю, что ты не можешь ответить сейчас. Но я люблю. И буду любить.

Он погладил её по голове, молча. Не ответил. Не мог. Слова застряли где-то глубоко, не шли наружу.

Зона выжгла любовь. Оставила только долг, ответственность, привычку. Этого хватит? Не знает.

Оля заснула через минуту. Дышала ровно, спокойно. Доверяла полностью.

А он лежал, смотрел в потолок, думал.

Сегодня получилось. Сыграл роль нормального человека — ужин, фильм, секс. Всё правильно, как положено.

Но роль — не жизнь. Долго играть не выйдет. Рано или поздно сорвётся. Маска упадёт. Она увидит, что внутри пустота.

И что тогда?

Не знает. Увидит. Скоро увидит.

Но сегодня… сегодня она счастлива. Спит рядом, улыбается во сне.

Сегодня достаточно.

Пьер закрыл глаза. Рука обняла Олю крепче, удерживая, защищая.

От кого? От чего?

От Зоны. От себя. От неизбежного.

Он заснул, держа её. В последний раз так крепко.

Потому что завтра может не сложиться.

Завтра маска может упасть.

Завтра он может уйти.

Но это завтра.

Сегодня она рядом.

Сегодня он старается.

Сегодня он почти человек.

Почти.

Проснулся на рассвете. Инстинкт — в Зоне рассвет самое опасное время, твари выходят на охоту. Тело включилось автоматически, глаза открылись, рука потянулась туда, где должен быть нож.

Нет ножа. Квартира. Берлин. Мирная жизнь.

Рядом пусто. Оля ушла.

Пьер поднялся, прошёл в кухню. Никого. В ванную — пусто. Вещей её нет. Сумка исчезла, одежда из шкафа, косметика из ванной. Всё забрала.

На столе записка. Белый листок, аккуратный почерк.

«Прости».

Всё. Больше ничего. Два слова.

Он взял записку, прочитал ещё раз. Потом ещё. Буквы не менялись. «Прости». Коротко, ясно, окончательно.

Легионер стоял посреди кухни, смотрел на листок. Лицо неподвижное, глаза пустые. Понимание приходило медленно, через туман в голове.

Она ушла. Сама. Без скандала, без объяснений. Просто собралась и ушла, пока он спал.

Почему?

Вчера всё было хорошо. Ужин, фильм, ночь. Она говорила «люблю», засыпала счастливая. А утром ушла.

Видимо, поняла. Наконец-то поняла, что он не человек больше. Что внутри пустота. Что любить её не может, как ни старается.

И выбрала уйти сама. Пока он не ушёл первым. Достоинство сохранила. Последнее слово за собой оставила.

«Прости».

За что просит прощения? Он должен просить. Он сломал её выбор, заставил лечиться, заработал деньги убийствами. Он виноват во всём.

А она просит прощения.

Странная логика. Женская, наверное.

Пьер медленно подошёл к стене. Прислонился спиной, сполз вниз, сел на пол. Записка в руке, смятая уже. Смотрел в противоположную стену, на обои серые, на пятно от сырости в углу.

Тишина. Полная, мёртвая тишина. Город просыпался за окном — машины, голоса, лай собак. Но в квартире тишина.

Пустота.

Он сидел, смотрел в стену. Лицо окаменело. Дыхание ровное, медленное. Пульс спокойный. Тело не реагировало. Просто сидело, существовало, ждало команды.

А внутри… ничего. Даже боли нет. Даже разочарования. Просто пустота, расширившаяся ещё больше. Заполнившая всё до краёв.

Оля была последней ниточкой. Связью с миром людей, с нормальностью, с жизнью, где не убивают каждый день. Ниточка оборвалась. Сама оборвалась.

Теперь ничего не держит. Никого не держит.

Свободен окончательно.

Легионер поднял голову, посмотрел в потолок. Закрыл глаза. Из горла вырвался звук — тихий, протяжный, нечеловеческий. Волчий вой. Тоскливый, одинокий, безнадёжный.