Тир длинный, метров сто. Разные мишени в конце — круги, человеческие силуэты, движущиеся мишени. Стол с оружием — винтовки, автоматы, пистолеты. Лукас показал на «Баррет» M82.

— Твоя. Проверяй.

Пьер взял винтовку, осмотрел профессионально. Чистая, смазанная, в отличном состоянии. Магазин на десять патронов, оптика Leupold, дальность полторы тысячи метров. Идеальная машина смерти.

Зарядил, лёг на живот, выставил сошки. Прицелился в дальнюю мишень — силуэт человека, сто метров. Медленно выдохнул, нажал спуск между ударами сердца.

Выстрел. Отдача сильная, но привычная, родная. Пуля попала точно в центр масс. Второй выстрел — в голову. Третий — в сердце. Пять выстрелов, пять попаданий. Все в десятку.

Лукас смотрел через бинокль, удовлетворённо кивнул.

— Bom. Дальше.

Мишень переместили на двести метров. Пять выстрелов, пять попаданий. Триста метров — то же самое. Четыреста — одно попадание в девятку, остальные в десятку.

Лукас улыбнулся — впервые за всё утро.

— Годен. Снайпер хороший. Завтра выходим на задачу. Задача — охрана профессора Штайнера, немца. Едет в Зону №8, изучает аномалию. Мы прикрытие. Ты на возвышенности, контроль периметра. Entendido?

— Ясно.

— Свободен. Иди отдыхай. Выход в шесть утра.

Легионер встал, аккуратно отдал винтовку. Вышел из тира. Коридор пустой, тихий, только монотонный гул вентиляции. Медленно пошёл обратно в казарму.

Работа началась. Группа бразильцев, корпоратные задачи, туманные цели. Не понимает зачем, не понимает для чего. Но и не волнует совершенно. Он инструмент. Делает, что говорят, получает деньги, отправляет на лечение Оли.

Всё остальное не важно. Мир, мораль, смысл — не важно. Важно одно — она будет жить.

А он будет здесь. В Зоне, под землёй, в шахтах у рыжего леса. Сломанный, выгоревший, усталый до костей.

Инструмент войны в чужих руках.

Таков ход вещей в этом мире.

И он принял это. Без борьбы, без сопротивления, без надежды.

Потому что выбора нет.

Никогда не было.

Рыжий лес стоял мёртвый. Деревья голые, как после пожара, только пожара тут не было — радиация выжгла всё живое изнутри. Стволы цвета ржавчины, земля под ногами хрустела иглами, превратившимися в труху. Воздух пах железом и чем-то сладковатым, будто гниющим мясом, хотя мяса тут не было — просто так пахла Зона. Дозиметр на груди стрекотал монотонно, мерно, как метроном. Сто двадцать микрорентген. Много, но не смертельно. Можно ходить часа два, не больше.

Шрам шёл медленно, дробовик на изготовке. «Сайга» двенадцатого калибра, магазин на восемь патронов — картечь «Полева». Хорошее оружие для ближнего боя с тварями, которые не падают от винтовочной пули. Тут нужна массированность, останавливающая сила. Одна картечина в голову собаке-мутанту — она ещё метров пять пробежит на инерции. Три картечины — падает сразу. Математика простая, проверенная.

Солнце висело в небе белым пятном, просвечивало сквозь мутную дымку. Жара стояла плотная, душная, будто воздух превратился в вату. Пот тёк по спине ручьями, форма прилипала к телу. Противогаз болтался на боку — здесь он не нужен, радиация проникает не через лёгкие, а через кожу, медленно, терпеливо. Шлем с металлическим черепом остался на базе. Тут он ходил налегке: разгрузка, дробовик, нож, рация на поясе. Крид сказал — прогуляйся, освойся, почувствуй местность. Мол, новая база, новые правила, надо привыкнуть. Типичная отмазка, чтобы дать человеку время собраться с мыслями.

Только мысли собираться не хотели. Они разбредались, как крысы по углам, и каждая грызла своё. Оля в клинике. Немецкие врачи над ней колдуют, химию вливают, облучают. Спасают. А она не хотела спасения. Хотела прожить два месяца как человек, а не как лабораторная крыса. И он сломал её выбор. Купил ей жизнь ценой года своей. Только она смотрела на него так, будто он предал. Может, и предал.

Дозиметр застрекотал чаще. Шрам остановился, глянул на циферблат — сто восемьдесят. Рядом аномалия. Он огляделся. Справа, метрах в пятнадцати, воздух дрожал, будто над раскалённым асфальтом. «Жарка», местные называют. Температура в центре под пятьсот градусов. Кинешь туда банку тушёнки — она расплавится за минуту. Человека затянет — от него пепел останется. Зона любит такие фокусы. Убивает креативно.

Он обошёл аномалию широкой дугой, дробовик держал стволом вперёд. Лес молчал. Ни ветра, ни птиц, ни насекомых. Только стрёкот дозиметра и хруст под ботинками. Мёртвая тишина, от которой в ушах звенело. Он шёл дальше, вглядываясь в промежутки между стволами. Тварей пока не видно, но они есть. Всегда есть.

Через пять минут увидел первую. Собака. Метрах в тридцати, стояла боком, вынюхивала что-то в земле. Шерсть клочьями, рёбра торчат, на морде наросты, похожие на коралл. Мутант. Радиация их не убивает — она их меняет. Делает быстрее, злее, голоднее. Эта пока не учуяла. Ветра нет, запах не несёт.

Шрам медленно поднял дробовик, прицелился. Тридцать метров — дальновато для картечи, но попасть можно. Целился в шею, чуть ниже черепа. Выдохнул. Палец на спуске. Выстрел.

Грохот разорвал тишину. Собака дёрнулась, взвизгнула, рухнула на бок. Дёргалась, скулила, лапы гребли землю. Не убил наповал. Шрам выругался, пошёл вперёд, перезаряжая на ходу. Подошёл метров на десять, прицелился в голову. Второй выстрел. Собака перестала дёргаться.

Он подошёл, посмотрел. Картечь разворотила шею, вторая очередь снесла полчерепа. Кровь чёрная, густая, пахла химией. Наросты на морде переливались на солнце, будто стекло. Артефакты в плоти. Зона вплавляла их в тела, создавала гибриды. Красиво и мерзко одновременно.

Дозиметр запищал громче. Он глянул — двести пятьдесят. Труп фонил. Долго стоять рядом нельзя. Шрам развернулся, пошёл дальше.

Через полчаса наткнулся на стаю. Пять собак, копошились возле чего-то, рычали, огрызались друг на друга. Он пригнулся за поваленным стволом, осмотрелся. Собаки жрали кабана. Огромного, метра два в холке, клыки по двадцать сантиметров. Тоже мутант. Шкура на нём бронёй, пробить такую можно только бронебойными. Но собаки нашли способ — вгрызлись в брюхо, выдирали кишки, жрали прямо так, по-живому. Кабан ещё дышал, хрипел, пытался встать. Не мог. Спина сломана, задние ноги волочились.

Шрам смотрел. Зона такая — здесь не умирают быстро. Здесь умирают медленно, мучительно, под визг и хрип. Милосердия тут нет.

Он прицелился, выстрелил в ближайшую собаку. Та упала. Остальные дёрнулись, оскалились, бросились на него. Вторая, третья, четвёртая картечь. Две собаки упали, две продолжали бежать. Двадцать метров. Пятая очередь — одна рухнула кувырком, визжа. Последняя в десяти метрах прыгнула. Шрам выстрелил в прыжке, почти в упор. Картечь снесла собаке грудь, развернула в воздухе, швырнула на землю. Дёргалась, захлёбывалась кровью. Он перезарядил последний патрон, подошёл, выстрелил в голову.

Тишина вернулась. Он стоял, дышал тяжело, пот заливал глаза. Дозиметр стрекотал, как бешеный — триста. Трупы фонили все разом. Нужно уходить.

Кабан всё ещё дышал. Хрипел, смотрел мутным глазом. Шрам подошёл, достал нож. Всадил под рёбра, в сердце. Кабан вздрогнул, выдохнул, замер. Милосердие. Единственное, что тут можно дать.

Он вытер нож о шкуру, спрятал обратно. Развернулся, пошёл прочь. Дозиметр орал, цифры ползли вверх — триста пятьдесят, четыреста. Где-то рядом горячая точка. Он ускорил шаг, не оборачиваясь. Трупы останутся гнить. Зона их переварит, превратит в удобрение для новых мутаций. Круговорот смерти в природе.

Через двадцать минут вышел к опушке. Дозиметр успокоился — сто десять. Он остановился, глянул назад. Рыжий лес стоял неподвижно, мёртво, будто декорация. Только где-то в глубине что-то выло — протяжно, тоскливо. Новая тварь, учуявшая запах крови.

Шрам достал флягу, сделал глоток. Вода тёплая, с привкусом металла. Закрыл флягу, повесил обратно. Проверил магазин — два патрона осталось. Мало. Надо пополнить запас.