Страшно. Непривычно. Хорошо.

Волк проснулся человеком. В первый раз за тринадцать лет.

Может получится. Может нет.

Но вчерашняя ночь стоила того.

И это утро тоже.

Пьер обнял Олю крепче. Она вздохнула тихо, довольно. Прижалась.

Молчали. Пили остывающий кофе. Смотрели в окно на солнечный Киев.

Жизнь продолжалась.

Новая жизнь.

Может быть, правильная.

Время покажет?

Неделя прошла как сон. Пьер снял маленькую квартиру на Подоле, две комнаты, старый дом, дёшево. Тысяча гривен в месяц, на полгода хватит из тех пятнадцати тысяч евро. Мебели почти нет, но не важно. Главное крыша, тепло, место где можно быть.

Оля приходила каждый день. После игры на спуске, вечером, с термосом чая и булочками. Оставалась на ночь иногда, иногда уходила под утро. Не навязывалась, не требовала. Просто была рядом. Тепло, просто, живо.

Они гуляли по Киеву. Не туристическими маршрутами, тихими дворами. Она показывала любимые места — кофейни, книжные, скверы. Он слушал, смотрел, молчал. Учился жить заново. Без оружия, без опасности, без войны.

Читал ей стихи. Каждый вечер, перед сном. По-французски, по-русски. Бальмонт, Верлен, Бродский, кого вспоминал. Она слушала с закрытыми глазами, улыбалась. Говорила что голос его успокаивает, лечит.

Ночами любили друг друга. Медленно, нежно, долго. Он учился быть осторожным, внимательным. Она учила не бояться близости, чувств. Два раненых человека лечили друг друга теплом.

Седьмой день. Воскресенье, утро. Они лежали в кровати, переплетённые, тёплые. Солнце в окно, город тихий. Оля лежала на его груди, рисовала пальцем по шрамам. Молчала, задумчивая.

— Пьер, — сказала она вдруг. Голос серьёзный, непривычно.

— Да?

— Мне надо тебе кое-что сказать.

Легионер напрягся. Тон тревожный. Что-то плохое. Он приподнялся на локте, посмотрел на неё. Оля не смотрела в глаза, смотрела в сторону.

— Что случилось?

Она вздохнула долго, тяжело.

— Месяц назад была у врача. Плановый осмотр. Взяли анализы. Позвонили через неделю, сказали приехать. Поехала. Они… они сказали что у меня лейкоз.

Тишина. Легионер смотрел на неё, не понимая. Лейкоз. Рак крови. Слышал про это. Смертельно. Без лечения — месяцы, может год.

— Что? — только и смог выдавить он.

Оля повернулась, посмотрела на него. Глаза спокойные, печальные, но не испуганные.

— Острый миелобластный лейкоз. Третья стадия. Нашли поздно. Лечить можно, но сложно. Химиотерапия, потом пересадка костного мозга. Долго, больно, дорого. И шансы пятьдесят на пятьдесят.

Пьер сел на кровати, смотрел на неё не веря. Неделя счастья, тепла, жизни. И вот это. Смерть вернулась. Не к нему, к ней. К девушке с бирюзовыми волосами, что научила его жить.

— Почему не сказала раньше?

— А зачем? Ты только остался, только начал жить. Зачем нагружать? Хотела чтобы ты был счастлив хотя бы немного.

— Сколько времени?

Оля пожала плечами.

— Врачи говорят полгода без лечения. Может год, если повезёт. С лечением — может выздоровею, может нет. Но лечение стоит денег.

— Сколько?

— Много. Химиотерапия — триста тысяч гривен. Пересадка костного мозга — миллион, может больше. В Украине не делают нормально, надо в Германию или Израиль. Там вообще астрономические цифры.

Легионер считал быстро. Триста тысяч гривен — десять тысяч евро примерно. Миллион — тридцать тысяч. У него пятнадцать тысяч осталось. Половина нужной суммы. Мало.

— Есть деньги, — сказал он. — Пятнадцать тысяч евро. Возьми. На лечение.

Оля посмотрела на него удивлённо.

— Откуда у тебя столько?

— Работал. Копил.

— Пьер, это огромные деньги. Не могу взять.

— Возьмёшь. Это на твою жизнь. Больше нечего важнее.

Она покачала головой, отстранилась, села на краю кровати спиной к нему.

— Нет. Не возьму.

— Почему?

— Потому что не хочу лечиться.

Тишина тяжёлая, плотная. Пьер смотрел на её спину, на бирюзовые волосы, на тонкие плечи. Не понимал.

— Что значит не хочешь?

Оля повернулась, посмотрела на него. Лицо спокойное, решение твёрдое.

— Я думала месяц. Взвесила всё. Химиотерапия — выпадут волосы, буду блевать каждый день, слабая как котёнок. Полгода ада. Потом операция — если найдут донора, если приживётся, если организм не отторгнет. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Может выздоровею, а может умру на столе. А может выживу, но инвалидом останусь.

— Но шанс есть!

— Шанс есть. Но какой ценой? Полгода мучений, все деньги, все силы. И в итоге может всё зря. Я подумала — хочу ли я так? Ответ — нет.

Легионер встал, подошёл к ней, взял за плечи.

— Ты сдаёшься? Просто так?

Оля улыбнулась печально.

— Не сдаюсь. Выбираю. Есть разница. Сдаться — значит опустить руки, ждать смерти. Выбрать — значит решить как жить оставшееся время. Я выбрала жить. Не лечиться, а жить. Каждый день, полностью, пока могу.

— Это безумие.

— Нет. Это свобода. Знаешь почему я так спокойна? Потому что приняла. Смерть придёт. Скоро. Не могу остановить. Зато могу выбрать как прожить время до неё. Не в больнице, не в мучениях. На улице, со скрипкой, с тобой. Живя, не выживая.

Пьер отпустил её плечи, сел рядом. Смотрел в пол. Руки дрожали. Гнев, бессилие, отчаяние. Только нашёл причину жить, и её отнимают. Смерть преследует его. Всегда. Везде. Теперь пришла за ней.

— Сколько осталось? Правда сколько?

— Врачи говорят полгода. Но я чувствую — меньше. Устаю быстро. Синяки появляются просто так. Кровь из носа иногда. Два месяца, может три. До весны не доживу наверное.

Она говорила спокойно, ровно. Как о погоде. Буддийский фатализм, она сама назвала так неделю назад. Принятие неизбежного без борьбы, без страданий.

— Как ты можешь так спокойно говорить про собственную смерть?

Оля взяла его руку, сжала.

— Потому что злиться бесполезно. Плакать бесполезно. Бороться с неизбежным — терять время. Лучше принять, успокоиться, наслаждаться тем что есть. У меня есть два месяца. Может три. Это много, Пьер. Шестьдесят дней. Тысяча четыреста сорок часов. Восемьдесят шесть тысяч четыреста минут. Каждая минута — подарок. Не хочу тратить их на страх, злость, лечение. Хочу тратить на жизнь.

Легионер смотрел на неё. Двадцать два года. Молодая, красивая, талантливая. Должна жить десятилетия. Но умрёт через два месяца. И принимает это. Спокойно, осознанно.

— Репликанты, — сказал он вдруг. — Как Рой Бэтти. Четыре года жизни, знает когда умрёт. Ты так же.

Оля кивнула.

— Да. Я как репликант. Поэтому люблю этот фильм. Понимаю его. Рой принял смерть. Не боролся до конца, не цеплялся за жизнь. Просто жил красиво, ярко, полностью. И умер достойно. Я хочу так же.

Пьер закрыл глаза. Боль острая, глубокая. Не физическая, душевная. Впервые за тринадцать лет чувствовал настоящую боль потери. Ещё не потерял, но уже знает что потеряет. Два месяца. Шестьдесят дней. Ничего.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

Оля обняла его, прижалась.

— Быть со мной. Эти два месяца. Гулять, читать стихи, любить. Не плакать, не жалеть, не грустить. Просто быть. Жить вместе, пока можем. Когда умру — отпустить. Без вины, без боли. Просто отпустить. Обещаешь?

Легионер не мог говорить. Горло перехватило. Обнял её крепко, прижал. Тело маленькое, хрупкое, смертельно больное. Но тёплое, живое, здесь.

— Не могу обещать, — выдавил он. — Не умею отпускать. Всех мёртвых ношу с собой. Ты будешь ещё одной. Самой больной раной.

— Тогда не отпускай. Носи меня с собой. Но не как рану, а как память. Хорошую, светлую. Девушку с бирюзовыми волосами, что научила тебя жить. Ладно?

Он кивнул молча. Слёзы жгли глаза, не давал им течь. Солдаты не плачут. Легионеры не плачут. Но человек плачет. Пьер-человек плачет. Первый раз за тринадцать лет.

Оля почувствовала влагу на своих волосах, подняла голову. Увидела слёзы на его лице. Вытерла пальцем, поцеловала.