— Пойдём погуляем, — предложила Оля вдруг. — Врачи разрешают мне выходить на час-два. Свежий воздух полезен. Покажешь мне Берлин?

— Я сам первый раз здесь.

— Тогда посмотрим вместе. Как туристы.

Он задумался. Гулять по городу, смотреть достопримечательности, вести себя нормально — всё это казалось нереальным, чужим. Но Оля смотрела с надеждой. Хотела хоть немного времени с ним, нормального, человеческого.

— Хорошо, — согласился он. — Пойдём.

Оделись тепло — на улице градусов десять, ветер пронизывающий. Оля надела пальто, шарф, шапку. Выглядела хрупкой, но глаза горели. Впервые за месяцы выходит из больницы просто так, не на процедуры.

Вышли из клиники, пошли наугад. Берлин встретил неприветливо — серое небо, мокрые тротуары, толпы равнодушных людей. Но Оля улыбалась, смотрела по сторонам с любопытством.

— Красивый город, — сказала она. — Чистый.

— Да. Чистый.

Они дошли до парка. Деревья голые, трава жухлая, лавочки мокрые. Но тихо, спокойно. Сели на лавочку, несмотря на сырость. Оля прижалась к нему, положила голову на плечо.

— Холодно, — сказала она.

Пьер обнял её, прижал ближе. Делился теплом. Она дышала ровно, глаза закрыты, лицо расслаблено. Впервые за год расслаблена полностью.

— Я скучала, — прошептала она. — Каждый день. Боялась, что не вернёшься. Что умрёшь там и я не узнаю. Просто однажды перестанут приходить деньги, и всё.

— Не умер. Вернулся.

— Я знаю. Спасибо.

Они сидели долго. Люди проходили мимо — парочки, старики с собаками, мамы с колясками. Никто не обращал внимания. Обычная пара на лавочке, обнимаются, греются.

Но Пьер чувствовал себя чужим. Все эти люди живут в другом мире. Безопасном, предсказуемом, скучном. Они не знают, что такое просыпаться с мыслью «доживу ли до вечера». Не знают запах гниющего мутанта, звук выстрела в упор, тяжесть тела, которое несёшь с поля боя.

Они другие. И он другой.

— О чём думаешь? — спросила Оля, не открывая глаз.

— Ни о чём.

— Врёшь. Лицо напряжённое.

— Думаю, что не умею так жить. Спокойно, без опасности. Организм не понимает. Ждёт подвоха постоянно.

— Привыкнешь. Дай время.

— Может быть.

Хотя он не верил. Год в Зоне изменил слишком сильно. Инстинкты перенастроились. Адреналин стал нормой. Без него пусто, скучно, мертво.

Но сейчас, сидя на лавочке с Олей, чувствовал что-то. Не любовь — она выгорела или никогда не существовала. Но привязанность. Ответственность. Долг, что ли.

Он вернулся ради неё. Попытается остаться ради неё. Хотя бы попытается.

— Пойдём дальше, — предложила Оля, поднимаясь. — Замёрзла сидеть. Подвигаемся.

Пошли по парку, держась за руки. Она рассказывала о лечении — врачи, процедуры, побочные эффекты. Тошнота, слабость, выпадение волос. Страх каждый раз перед анализами — вдруг рак вернулся. Но не вернулся. Ремиссия держится.

Пьер слушал молча, кивал. Его история была другой — выстрелы, трупы, радиация. Но рассказывать не хотел. Зачем? Она и так понимает, что было тяжело. Детали не важны.

Они дошли до кафе — маленького, уютного, с витриной полной пирожных. Оля остановилась, посмотрела с тоской.

— Пойдём зайдём? Хочу нормального кофе. И пирожное. Сто лет не ела сладкого.

— Пойдём.

Зашли. Тепло, пахнет выпечкой и корицей. Несколько столиков, тихая музыка, бариста за стойкой улыбается.

Сели у окна. Заказали два капучино и эклер для Оли. Официантка принесла быстро, ушла.

Оля откусила пирожное, закрыла глаза от удовольствия.

— Боже, как вкусно. Забыла уже вкус нормальной еды. В больнице всё пресное, диетическое.

Пьер пил кофе, смотрел на неё. Она ожила — щёки порозовели, глаза блестят, улыбается искренне. Год назад умирала. Сейчас живёт. Его работа. Его деньги. Его убийства сделали это возможным.

Странная мысль. Кого-то убил — кто-то выжил. Баланс? Справедливость? Хрен знает.

— Ты совсем не ешь, — заметила Оля. — Не голоден?

— Не особо.

— Хоть кофе допей. Хороший же.

Допил послушно. Действительно хороший. Лучше, чем в Зоне. Там кофе был растворимым, горьким, мерзким.

Оля доела эклер, облизала пальцы, вытерла салфеткой.

— Спасибо, — сказала она. — За всё. За лечение, за год, за то что вернулся. Я знаю, как тяжело тебе сейчас. Вижу. Но ты здесь, со мной. И это много значит.

— Я обещал. Выполняю обещания.

— Не только поэтому. Ты хороший человек, Пьер. Даже после всего. Не забывай это.

Он не ответил. Не верил. Хорошие люди не убивают семь человек хладнокровно. Не разрезают трупы на образцы. Не чувствуют пустоту там, где должна быть любовь.

Но Оле нужна эта вера. Нужно думать, что он герой, спаситель, любящий человек. Пусть думает. Ему всё равно.

Они вышли из кафе, пошли обратно к клинике. Оля устала — шла медленно, дышала тяжелее. Болезнь ещё отступила не полностью, силы не вернулись.

У входа в клинику остановились.

— Спасибо за прогулку, — сказала она. — Давно так хорошо не было.

— Не за что.

— Ты придёшь завтра?

— Приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она поцеловала его. Быстро, робко, в губы. Потом ушла внутрь, помахав на прощание.

Пьер стоял, смотрел ей вслед. Потом развернулся, пошёл по улице.

Вечерело. Город зажигал огни. Люди спешили домой. Жизнь текла обычным руслом.

А он шёл и думал — сколько продержится. Неделю? Две? Месяц?

Рано или поздно сорвётся. Вернётся в Зону. Там дом. Там он нужен. Там понятно, зачем живёшь.

Здесь только пустота.

Красивая, безопасная, смертельная пустота.

Но пока держится. Ради Оли. Хотя бы немного.

Пока может.

Через неделю Олю выписали. Врачи остались довольны — анализы чистые, состояние стабильное, прогноз отличный. Ещё месяц наблюдения, потом можно жить нормально.

Пьер снял квартиру. Небольшую, однокомнатную, в тихом районе. Мебель простая, но удобная. Диван, стол, кровать, кухня. Окна выходили во двор — деревья, детская площадка, тишина. Не Зона. Совсем не Зона.

Оля переехала к нему в тот же день. Принесла сумку с вещами — немного одежды, книги, косметика. Всё что осталось после года лечения.

— Уютно, — сказала она, оглядывая квартиру. — Мне нравится.

— Хорошо.

Они устроились быстро. Оля заняла половину шкафа, расставила книги на полке, повесила в ванной свои полотенца. Делала квартиру домом, обжитым, тёплым.

Пьер наблюдал молча. Привыкал. Пытался привыкнуть. К мирной жизни, к присутствию другого человека рядом, к тому, что можно не ждать смерти каждую секунду.

Не получалось. Но старался.

Вечером, через три дня после выписки, он решил устроить что-то особенное. Романтический ужин — как в фильмах, как делают нормальные люди. Может, это поможет. Может, почувствует что-то.

Оля ушла гулять в парк — врачи советовали больше двигаться, восстанавливать силы. Пьер остался дома, начал готовить.

Зашёл в магазин, купил продукты. Стейки, овощи, вино, свечи, цветы. Потратил кучу денег, не считая. Деньги есть — четыреста тысяч на счету. Хватит надолго.

Вернулся в квартиру, начал готовить. Стейки обжарил на сковороде — средней прожарки, с кровью, как учили в легионе. Овощи запёк в духовке с травами. Стол накрыл белой скатертью, поставил свечи, цветы в вазу. Вино открыл, дал подышать.

Проектор принёс вчера — маленький, портативный. Повесил простыню на стену вместо экрана. Скачал фильм — «Амели», французскую комедию. Оля любила лёгкое кино, без крови, без насилия. После года лечения хотелось чего-то светлого.

Закончил к восьми вечера. Квартира преобразилась — свечи горят, пахнет мясом и травами, вино блестит в бокалах. Романтика, как по учебнику.

Оля вернулась в половине девятого. Открыла дверь, замерла на пороге.

— Что это?

— Ужин. Для нас.

Она вошла медленно, оглядываясь. Стол, свечи, цветы. Улыбнулась широко, искренне.