Холл просторный, светлый. Пахло антисептиком и цветами. У ресепшена сидела девушка, улыбалась приветливо.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

— Ольга Мельник. Пациентка. Хочу увидеть.

— Минутку. — Девушка застучала по клавиатуре. — Ольга Мельник, онкология, палата триста двенадцать. Сейчас ночь, посещения ограничены. Вы родственник?

— Да, — солгал он. — Муж.

— Понятно. Проходите. Третий этаж, направо. Но недолго, пожалуйста. Пациентка должна отдыхать.

— Спасибо.

Он пошёл к лифту. Нажал кнопку. Двери открылись беззвучно. Зашёл внутрь. Зеркало на стене отразило незнакомца — худой мужик в помятой куртке, с усталым лицом, с мёртвыми глазами. Это он?

Лифт поднялся. Третий этаж. Двери открылись. Коридор длинный, стерильный, с белыми стенами. Палата триста двенадцать — в конце.

Пьер шёл медленно. Каждый шаг давался тяжело. Рука сама потянулась к поясу, где обычно висела кобура. Но Кольт в рюкзаке, внизу, в камере хранения аэропорта. Здесь оружие не нужно.

Но он чувствовал себя голым без него.

Дошёл до палаты. Номер триста двенадцать. Дверь приоткрыта. Свет внутри мягкий, приглушённый.

Он толкнул дверь. Зашёл.

Палата маленькая, уютная. Кровать у окна. На кровати женщина. Спит. Волосы короткие, светлые, отросли после химии. Лицо бледное, но живое. Дышит ровно, спокойно.

Оля.

Живая.

Легионер стоял у двери, смотрел. Год не видел. Год работал, убивал, зарабатывал деньги. Ради неё. Ради этого момента.

И сейчас, глядя на неё спящую, чувствовал… пустоту.

Не радость. Не облегчение. Не любовь.

Пустоту.

Что-то сломалось в нём за этот год. Что-то важное, человеческое. Зона выжгла, выскребла, выбросила. Остался инструмент. Механизм. Машина для убийств.

Машина не умеет любить.

Оля пошевелилась, открыла глаза. Увидела его. Не сразу узнала — всматривалась, моргала.

— Пьер?

Голос слабый, хриплый от сна.

— Я.

— Ты… вернулся?

— Вернулся.

Она села на кровати, прикоснулась рукой к груди. Смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них страх, радость, непонимание — всё вперемешку.

— Ты… другой. Совсем другой.

— Да. Другой.

— Что с тобой случилось там?

Он молчал. Что ответить? Как объяснить? Слов не было. Только пустота, холод, ощущение чужеродности всего вокруг.

Мирный воздух давил на лёгкие. Душил медленно, методично. Как яд.

— Я не знаю, смогу ли остаться, — сказал он наконец. — Я попробую. Но не обещаю.

Оля смотрела на него долго. Потом кивнула медленно.

— Я понимаю. Я знала. Когда ты уходил тогда, я знала — вернётся другой человек. Или не вернётся совсем.

— Прости.

— Не надо извиняться. Ты спас меня. Я жива благодаря тебе. Что бы ни случилось дальше — я благодарна.

Он подошёл, сел на стул у кровати. Взял её руку. Тёплая, живая, слабая.

— Я попытаюсь, — повторил он. — Честно попытаюсь быть нормальным. Но если не получится…

— Тогда уходи, — закончила она. — Не мучай себя и меня. Уходи и делай то, что должен. Я переживу.

Они сидели молча. Держались за руки. Два человека, между которыми пропасть. Годовая пропасть, заполненная смертью, кровью, Зоной.

Пьер понимал — не выйдет. Не приживётся здесь. Мирный мир отторгает его, как чужеродный орган. Слишком яркий, слишком громкий, слишком безопасный.

Яд.

Медленный, сладкий, убивающий яд.

Зона ждёт. Всегда ждёт. И он вернётся туда. Скоро. Может, через неделю. Может, через месяц.

Но вернётся.

Потому что там дом. Там он живой. Там он нужен.

А здесь… здесь он просто призрак.

Призрак войны в мире мира.

Оля заснула, держа его за руку. Пьер сидел, смотрел в окно. За стеклом Берлин сверкал огнями.

Красиво.

Чужое.

Смертельно чужое.

Утром Оля проснулась первой. Пьер спал на стуле, откинув голову на спинку, рука всё ещё держала её ладонь. Спал чутко — при малейшем движении глаза открывались, сканировали комнату, потом снова закрывались. Инстинкт.

Она смотрела на него долго. Лицо постарело — морщины глубже, щетина густая, шрам новый на виске. Руки жёсткие, в ссадинах. Тело похудело, но стало жилистым, крепким. Год в Зоне переделал его физически.

Но не только физически. Глаза изменились. Раньше в них была жизнь — искра, тепло, эмоции. Теперь пустота. Холодная, настороженная, мёртвая. Глаза солдата. Или хищника.

— Ты проснулась, — сказал он, не открывая глаз.

— Откуда знаешь?

— Дыхание изменилось. И рука напряглась.

Открыл глаза, посмотрел. Она улыбнулась слабо.

— Паранойя?

— Осторожность. В Зоне по-другому нельзя.

Он встал, размял затёкшую шею. Подошёл к окну, выглянул. Утро серое, дождь кончился, небо затянуто облаками. Улицы оживают — люди идут на работу, машины ползут в пробках.

— Хочешь кофе? — спросила Оля.

— Хочу.

Она нажала кнопку вызова. Через минуту зашла медсестра — молодая, улыбчивая.

— Доброе утро, Ольга. Как самочувствие?

— Хорошо. Можно два кофе?

— Конечно. Сейчас принесу.

Медсестра вышла. Пьер вернулся к кровати, сел обратно на стул.

— Врачи говорят, через неделю выпишут, — сказала Оля. — Ремиссия стабильная, анализы отличные. Надо будет раз в месяц приезжать на проверку, но жить можно нормально.

— Куда поедешь?

— Не знаю. У меня квартира в Киеве осталась. Съёмная, договор на год. Наверное, туда.

— Одна?

— А как ещё? — Она посмотрела на него внимательно. — Ты же не останешься, правда?

Он молчал. Не хотел врать. Она и так всё понимала.

— Попробую, — сказал наконец. — Хотя бы недели две. Увижу, как пойдёт.

— И если не пойдёт?

— Уйду. Но сейчас попробую.

Медсестра принесла кофе — два стакана, пластиковые, с крышками. Больничный кофе, водянистый, но горячий. Пьер выпил залпом, обжёгся, не заметил. Оля пила маленькими глотками, смотрела на него поверх стакана.

— Расскажи, — попросила она. — Как там было? В Зоне?

— Опасно. Грязно. Холодно.

— И всё?

— Что ещё сказать?

— Много чего. Что ты делал, с кем общался, что видел. Я год представляла, как ты там, и ничего не знала. Расскажи хоть что-нибудь.

Он задумался. С чего начать? Как объяснить Зону человеку, который там не был? Невозможно. Как объяснить войну тому, кто жил в мире.

— Я работал наёмником, — начал он медленно. — Корпоративная база, группа бойцов. Охраняли объекты, ходили в рейды, зачищали территории. Опасно, но платили хорошо.

— Убивал?

— Да. Мутантов больше. Людей меньше, но тоже.

— Много?

— Достаточно.

Оля опустила взгляд. Пальцы сжали стакан крепче.

— Я не осуждаю, — сказала она тихо. — Понимаю, что по-другому нельзя было. Просто… тяжело представить тебя таким. Ты раньше не был жестоким.

— Не был. Стал. Зона меняет. Хочешь выжить — приходится меняться.

Она кивнула, не глядя на него.

Они помолчали. За окном город оживал всё сильнее — гудки машин, голоса людей, лай собак. Жизнь шла своим чередом, не зная о Зоне, о Пьере, о том, что он прошёл там.

— Но были и хорошие моменты, — добавил он неожиданно. — Нашёл собак. Слепых мутантов. Одна была беременная, родила щенков. Я помог, принял роды. Все выжили, щенки оказались не слепые. Жили со мной в шахте весь год.

Оля подняла глаза, улыбнулась слабо.

— Собаки? Серьёзно?

— Серьёзно. Шестеро. Мать и пятеро щенков. Охраняли, грели, составляли компанию. Без них было бы тяжелее.

— Где они сейчас?

— Остались на базе. Лукас присмотрит. Обещал.

— Жалко их?

— Да. Жалко. Привык за год.

Оля протянула руку, коснулась его щеки. Погладила осторожно, будто боялась спугнуть.

— Ты не полностью потерял человечность, — сказала она мягко. — Раз о собаках заботился. Значит, ещё не всё потеряно.

Он не ответил. Не знал, что сказать. Может, она права. Может, нет. Собаки — это другое. Они не судят, не требуют, не ждут ничего, кроме еды и защиты. С людьми сложнее.