Или не новое началось. Просто старое продолжилось, приняв другую форму. Война никогда не заканчивается по-настоящему. Она просто меняет декорации, костюмы, названия. Суть остаётся.

Легионер медленно развернулся, пошёл обратно. К базе, к шахте, к собакам и пустым дням. Решение ещё не созрело в голове. Но торопиться некуда. День есть, два, неделя целая. Можно подумать спокойно.

Оля ждёт где-то там, в тёплом Берлине. Или не ждёт вовсе. Узнает, когда наберётся смелости позвонить.

Если наберётся.

А может, не позвонит никогда. Может, возьмёт новый контракт у Крида. Ещё один год в Зоне, потом ещё один. Или навсегда останется — Зона принимает всех, кто приходит. Но не отпускает почти никого.

Он шёл по рыжему лесу, насквозь мокрый, до костей усталый, глубоко задумчивый. Год закончился резко. Новый не начался ещё. Пауза странная. Тишина неудобная между актами спектакля.

Что будет дальше — не знает.

Но узнает скоро. Обязательно узнает. Выбор сам придёт или он сделает его насильно.

Дождь хлестал по лицу. Лес стоял молчаливым свидетелем. Собаки шли по пятам верно.

Шрам возвращался домой.

В шахту под землю. Не в Киев к людям.

Пока в шахту.

Только пока.

Может быть.

Решение пришло через три дня. Не озарением, не внезапно. Просто однажды утром проснулся и понял — пора. Надо ехать к Оле. Попытаться хотя бы. Если не получится жить нормально, вернётся. Зона никуда не денется.

Пьер начал собираться методично. Вещей накопилось немного — год в Зоне не располагает к накопительству. Форма, сменная одежда, снаряжение. Винтовку СВ-98 оставил на базе — передал в оружейную, зачем ему снайперка в Берлине. «Сайгу» тоже. UMP45 разобрал, спрятал в тайник под полом шахты. На всякий случай. Вдруг пригодится когда-нибудь.

Кольт взял с собой. И артефактный нож. Эти не оставишь — слишком ценные, слишком личные. Запаковал в рюкзак, на дно, под одежду.

Собаки смотрели, как он складывает вещи. Мать скулила тихо, беспокойно. Понимала — хозяин уходит. Насовсем.

— Не ссы, — сказал он ей, почесав за ухом. — Лукас присмотрит. Я с ним договорился. Будете жить здесь, на базе. Кормить будут, защищать. Нормально устроитесь.

Мать лизнула руку, легла обратно. Не верила, но смирилась. Щенки копошились рядом, играли друг с другом. Им всё равно пока.

Легионер закончил сборы к обеду. Рюкзак неподъёмный — килограммов двадцать. Всё что нажил за год. Смешно мало.

Пошёл прощаться.

Первым нашёл Лукаса. Бразилец сидел в командном блоке, писал отчёты. Увидел Пьера в дверях, кивнул.

— Шрам. Что случилось?

— Ухожу. Контракт закончен. Хотел попрощаться.

Лукас отложил ручку, снял очки.

— Серьёзно? Уходишь совсем?

— Совсем. В Берлин. К женщине.

— К той, ради которой год здесь отработал?

— К ней.

Бразилец встал, подошёл, протянул руку. Пожали крепко, по-мужски.

— Удачи, снайпер. Ты хороший боец был. Лучший в группе. Диего бы гордился.

— Диего был идиотом.

— Да. Но нашим идиотом. — Лукас усмехнулся грустно. — Береги себя там, в мирной жизни. Она опаснее Зоны по-своему.

— Постараюсь.

— И если не приживёшься, не тяни — возвращайся. Работа всегда найдётся. Таких как ты мало.

— Спасибо. Учту.

Вышел из блока, пошёл дальше.

Лебедева нашёл в лаборатории. Профессор возился с микроскопом, что-то бормотал себе под нос. Услышал шаги, обернулся.

— Шрам? Что-то случилось?

— Ухожу. Контракт закончен. Решил попрощаться.

Лебедев снял очки, протёр линзы. Надел обратно, посмотрел внимательно.

— В Берлин? К девушке?

— Да.

— Понятно. — Профессор подошёл, положил руку на плечо. Жест непривычный для него. — Слушай, Шрам. Ты хороший человек. Надёжный, честный. Мне было приятно работать с тобой. Если что-то понадобится там — звони. Помогу чем смогу.

— Спасибо, профессор. Мне тоже было… интересно. Твои эксперименты, оружие. Открыл глаза на многое.

— Артефактный нож береги. Второго такого нет. И не показывай никому, если возможно. Это опасная вещь в неправильных руках.

— Понял. Буду осторожен.

Лебедев вернулся к столу, достал из ящика пузырёк. Маленький, с мутной жидкостью внутри.

— На. Возьми. Это сыворотка, улучшенная версия. Если получишь серьёзное ранение — введи внутримышечно. Поможет. Не так эффективно как та первая, но жизнь спасёт.

Легионер взял пузырёк, спрятал в карман.

— Спасибо.

— Не за что. Удачи там, в мирном мире. Хотя что-то мне подсказывает — ты вернёшься. Зона не отпускает таких как ты.

— Может, не отпускает. Посмотрим.

Шакала нашёл на мосту. Сидел у костра с десятком бойцов, пил самогон, травил байки. Увидел Пьера, лицо расплылось в улыбке.

— Шрам! Брат! Садись, выпьем!

— Не могу. Ухожу. Хотел попрощаться.

Улыбка погасла. Шакал поднялся, отошёл в сторону, махнул рукой — пойдём отдельно. Отошли от костра, остановились у перил моста.

— Серьёзно уходишь?

— Серьёзно.

— Насовсем?

— Попробую. Увижу как пойдёт.

Шакал достал флягу, протянул. Пьер выпил, вернул. Шакал допил сам, швырнул пустую в реку.

— Слушай, брат, — сказал он тихо. — Ты мне как родной стал за этот год. Мало кто понимает меня так, как ты. Мало с кем базарить можно по-человечески. Будет не хватать, честно.

— И мне будет не хватать. Ты хороший мужик, Шакал. Честный. Странный, но честный.

— Береги себя там. Мирный мир жестокий, поверь. Тут хоть всё ясно — кто враг, кто друг, кто сильнее. Там всё замаскировано, все улыбаются, а за спиной нож готовят. Не расслабляйся.

— Не расслаблюсь.

Шакал обнял его крепко, по-братски. Хлопнул по спине несколько раз.

— Если что — возвращайся. Мост мой, всегда пропущу. Всегда дам людей, оружие, самогон. Ты свой.

— Спасибо, Шакал. Ты тоже береги себя. Империю строишь — много врагов будет.

— Будут. Но я справлюсь. Я же Шакал. — Усмехнулся, золото блеснуло. — Иди, брат. И помни — Зона ждёт. Всегда ждёт.

До Берлина добирался сутки. Из Зоны на базу корпорации — «Уралом». Оттуда в Киев — служебным джипом. Из Киева в Берлин — самолётом. Билет купил сам, на свои деньги. Первый раз за год потратил что-то на себя.

Самолёт взлетел вечером. Пьер сидел у иллюминатора, смотрел вниз. Украина уплывала под крылом — поля, леса, города. Где-то там внизу Зона. Серое пятно на карте, мёртвое сердце страны.

Рядом сидела женщина, лет сорока, ухоженная, в деловом костюме. Листала журнал, попивала вино, болтала по телефону. Смеялась часто, громко. Раздражала до зубовного скрежета.

Легионер смотрел на неё и не понимал. Как можно так жить? Беспечно, легко, не думая о смерти? Она смеётся, а где-то в Зоне сейчас кто-то умирает. Медленно, мучительно, в радиоактивной грязи. И ей плевать. И всем плевать.

Мирный мир. Безопасный мир. Чужой мир.

Самолёт приземлился ночью. Берлин встретил дождём — мелким, противным, холодным. Легионер вышел из аэропорта, вдохнул воздух. Чистый. Без радиации, без запаха гнили, без привкуса металла.

Слишком чистый. Неправильный. Мёртвый.

Он поймал такси, назвал адрес клиники. Ехал молча, смотрел в окно. Берлин светился огнями — яркими, тёплыми, живыми. Люди гуляли по улицам, смеялись, целовались. Кафе работали, музыка играла, жизнь кипела.

А ему хотелось блевать.

Слишком много жизни. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком безопасно. Организм не понимал, не принимал. Год в Зоне перенастроил инстинкты. Теперь нормальным казалось другое — тишина, опасность, готовность умереть каждую секунду.

Такси остановилось у клиники. Пятиэтажное здание, белое, чистое, с подсветкой. Пьер расплатился, вышел. Постоял, глядя на вход. За этой дверью Оля. Живая, здоровая, ждущая.

Наверное.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Дошёл до двери. Толкнул. Зашёл внутрь.