Пьер сидел в шахте, смотрел на календарь, прибитый к стене. Зачёркнутые даты, одна за другой. Триста шестьдесят пять крестиков. Последний поставил сегодня утром. Рука дрогнула — непривычно как-то. Больше зачёркивать нечего.
Собаки лежали рядом кучей. Мать постарела заметно — шерсть поседела, морда в шрамах, дышит тяжелее. Щенки выросли, теперь сами почти взрослые псы. Пятеро, все с глазами — видят мир, который мать никогда не видела. Смотрели на него сейчас, ждали команды. Привыкли за год. Он кормил, защищал, водил на охоту. Стал вожаком стаи.
Легионер поднялся, взял рацию. Повертел в руках. Набрал частоту. Долго держал кнопку, не нажимая. Потом всё-таки нажал.
— Крид, Шрам. На связи.
Минута тишины, только треск помех. Потом голос — хриплый, знакомый. Виктор Крид. Тот самый, что завербовал его год назад в том киевском баре.
— Шрам. Давно не слышались. Как дела?
— Дела нормально. Контракт закрываю. Год вышел.
— Уже? — В голосе удивление. — Чёрт, быстро пролетело.
— Очень быстро.
Пауза. Шум помех, треск статики, где-то далеко гудит генератор.
— Ясно, — сказал Крид. — Контракт закрыт. Ты свободен, солдат. Деньги все переведены — тридцать тысяч в месяц, двенадцать месяцев, итого триста шестьдесят. Плюс бонусы за выполненные спецзадачи. В сумме четыреста десять тысяч евро вышло. Верно?
— Верно.
— Все ушли на лечение. Оля получила каждый цент. Лечилась в Берлине, клиника первоклассная. Я связывался с ними позавчера, разговаривал с главврачом. Говорят — ремиссия. Рак отступил. Анализы чистые, метастазов нет. Ещё полгода наблюдения для уверенности, но прогноз у врачей отличный.
Пьер закрыл глаза. Услышал слова, но не сразу поверил. Прокрутил в голове ещё раз. Ремиссия. Рак отступил. Анализы чистые.
— Она жива?
— Жива. И поправляется неплохо. Волосы отросли, вес набирает, цвет лица здоровый. Врачи удивляются, говорят — такая агрессивная форма редко даёт такую ремиссию. Твоя девчонка боец, Шрам. Настоящий боец.
Легионер открыл глаза, уставился в потолок шахты. Бетон серый, трещины паутиной, ржавые подтёки. Год смотрел на этот чёртов потолок. Каждое утро, открывая глаза. Думал — доживёт ли Оля до завтра. Доживёт ли он сам до вечера.
Дожили оба.
— Спасибо, — выдавил он.
— Не за что благодарить. Ты отработал контракт честно, по-мужски. Задачи выполнил все, не сбежал, не сдох, не сломался. Синдикат тебе ничего больше не должен, и ты нам тоже. Мы в полном расчёте. Хочешь уйти на гражданку — уходи, никто не держит. Хочешь остаться — предложим новый контракт. Условия обсудим.
— Не знаю пока. Думать надо.
— Думай сколько нужно. Торопить не буду. Связь держи. Если решишь остаться — позвони, поговорим о цифрах. Снайперы твоего уровня на дороге не валяются, за тебя побьются.
— Хорошо. Позвоню, если решу.
— Удачи, Шрам. Ты крепкий боец, профи. Было приятно работать с тобой.
— Взаимно.
Рация зашипела и замолчала. Пьер выключил её, положил на стол. Посмотрел на собак. Те смотрели в ответ, молчали, ждали.
— Контракт закончен, — сказал он вслух. — Мы свободны, кажется.
Собаки завиляли хвостами дружно. Не поняли слов, но интонацию уловили точно. Радость, облегчение, что-то хорошее.
Легионер встал, надел куртку, взял «Сайгу». Проверил патроны машинально. Артефактный нож на поясе — уже привычный, родной. Вышел на поверхность. Собаки потянулись следом — все шестеро. Мать впереди, щенки гуськом за ней.
На улице серо и мокро. Небо затянуто тучами плотно, моросит противный осенний дождь. Воздух холодный, пахнет сыростью, гнилыми листьями и металлом. Дозиметр стрекотал тихо и ровно — сто микрорентген. Фон привычный, почти домашний уже.
Пьер пошёл в лес. Рыжий лес, мёртвые деревья-скелеты, иголки хрустят под ботинками. Дождь усилился, капли забарабанили по куртке настойчивее. Он шёл медленно, без цели. Некуда торопиться больше. Время перестало давить. Впервые за год.
Год в Зоне. Триста шестьдесят пять дней выживания. Убил тридцать четыре мутанта — считал поначалу, потом перестал. Семь человек — этих помнит каждого. Выполнил двадцать один заказ от синдиката. Заработал четыреста десять тысяч евро. Спас Олю от смерти.
Цель достигнута. Миссия выполнена.
И что теперь, блядь?
Он остановился посреди леса, задрал голову вверх. Небо серое и низкое, дождь хлещет безжалостно. Деревья стоят как покойники — голые, чёрные, безжизненные. Тишина мёртвая. Только шум дождя, ровный стрёкот дозиметра на шее, тяжёлое дыхание собак.
Оля жива. Поправляется каждый день. Ждёт его там, в Берлине. Наверное. Хотя может и не ждёт — он же заставил её лечиться против воли, сломал её выбор. Может, ненавидит теперь люто. Может, простила уже. Хрен знает.
Но жива. Дышит, ходит, живёт. Это главное, да?
А он сам? Что с ним стало?
Год в Зоне переделал напрочь. Убивал каждую неделю, иногда чаще. Людей, тварей — перестал различать давно. Выстрел, падает труп, приходят деньги. Механика чистая. Привык быстро. Перестал чувствовать что-либо. Совесть окончательно сдохла где-то на третьем месяце — устала кричать в пустоту.
Теперь что делать? Вернуться к мирной жизни? Какой нахрен мирной? Кем работать — охранником в супермаркете? Телохранителем для толстых бизнесменов? Наёмником в очередной грязной войне?
Мирная жизнь для таких как он просто не существует. Легион выковал железо, Зона закалила сталь. Получился инструмент. Острый, надёжный, смертельно эффективный.
Инструменту не нужна мирная жизнь. Инструменту нужна работа, применение, цель.
Но Оля… Она не инструмент, она живой человек. Хочет жить нормально, любить, строить будущее, рожать детей. А он? Может ли дать ей это? Способен ли стать человеком снова?
Не знает. Честно не знает.
Дюбуа присел на корточки прямо в грязи, погладил мать-собаку по мокрой голове. Та лизнула его руку шершавым языком, тихо скулила. Чуяла — хозяин не в себе. Что-то не так с вожаком.
— Что мне делать, а? — спросил он вслух у собаки. — Уйти отсюда или остаться?
Собака молчала, конечно. Ответов не было. Только дождь, только лес, только пустота вокруг.
Уйти — значит вернуться к Оле. Попытаться стать нормальным снова. Забыть Зону, смыть кровь, похоронить убийства. Жить как миллионы людей — работа, квартира, семья, выходные на диване. Скучно до тошноты. Безопасно до противного. Правильно по всем меркам.
Остаться — значит продолжить путь. Новый контракт, новые задачи, новые смерти на счету. Опасно каждый день. Интересно всегда. Привычно до боли.
Уйти — предать самого себя, убить то, кем стал. Остаться — предать Олю, убить её надежду на нормальную жизнь.
Выбор хреновый. Проигрышный с обеих сторон. Но выбирать всё равно придётся.
Легионер поднялся, стряхнул грязь с колен, пошёл дальше по лесу. Лес молчал мёртво, дождь лил упорно. Собаки плелись следом молча, терпеливо, преданно до конца.
Он вспомнил Шакала. Тот сделал выбор — остался в Зоне, выбрал свободу. Построил свою маленькую империю на мосту. Счастлив по-своему, на свой странный лад. Один как палец, но свободен как ветер.
Вспомнил Лебедева. Тот тоже выбрал — науку, познание, творение. Создаёт страшное оружие, изучает опасную Зону. Рискует каждый день. Одержим работой до потери пульса. Но жив, горит изнутри.
Вспомнил Диего. Тот не успел выбрать вообще ничего. Пошутил не вовремя про мать гиганта, получил рельсой по черепу. Сдох за секунду. Даже понять не успел, что умирает.
Все выбирают по-разному. Все живут по-своему. Все умирают одинаково — быстро и окончательно.
А он? Как выберет? Кем станет?
Дюбуа дошёл до края леса, вышел на открытую поляну. Остановился, глядя вдаль. Впереди поле бурое, за полем город мёртвый. Серые коробки-призраки, пустые глазницы окон. Там он завалил разумного гиганта месяц назад. Там брал образцы для профессора, резал гнилое мясо в перчатках. Там что-то закончилось в нём окончательно, а что-то другое началось.
