Выл негромко, почти беззвучно. Губы не шевелились, челюсти сжаты. Звук шёл изнутри, из груди, из пустоты. Вой на луну, которой не видно. На спутницу вечную, единственную, что никогда не бросит.

Одиночество.

Замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на записку в руке. «Прости».

Она имела право. Право уйти, право жить без него, право быть счастливой. Он это понимал. Всегда понимал. Просто надеялся, что получится. Что сможет остаться, стать нормальным, дать ей то, что нужно.

Не смог.

Зона не отпускает. Никогда не отпускает.

Он скомкал записку, швырнул в угол. Поднялся медленно, устало. Дошёл до окна, выглянул. Берлин просыпался — люди спешили на работу, витрины зажигались, жизнь шла.

Чужая жизнь. Не его.

Пьер достал телефон, набрал номер. Долгие гудки. Потом голос — хриплый, знакомый.

— Крид слушает.

— Шрам. Ты говорил про новый контракт. Предложение ещё актуально?

Пауза. Крид не спросил почему, не удивился. Знал, наверное. Ждал этого звонка.

— Актуально. Есть работа. Красное море, охрана торговых судов, охота на пиратов. Опасно, жарко, хорошо платят. Шесть месяцев контракт, сто тысяч евро. Интересно?

— Интересно.

— Когда готов выдвигаться?

— Сегодня.

— Быстро. Проблемы?

— Нет. Просто готов.

— Хорошо. Вылет из Берлина завтра утром, семь ноль-ноль. Билет вышлю на почту. Встретят в аэропорту Джибути, отвезут на базу. Снаряжение выдадут на месте. Вопросы?

— Нет.

— Тогда до встречи, солдат. Рад, что вернулся в строй.

— Я тоже.

Отключился. Пьер положил телефон на стол. Посмотрел на квартиру. Снятая на месяц, оплаченная заранее. Теперь не нужна.

Начал собираться. Вещей мало — одежда, документы, деньги. Кольт и артефактный нож. Больше ничего не надо. Всё остальное на базе получит.

Собрал за полчаса. Рюкзак на плечо, последний взгляд на квартиру. Пустая, холодная, чужая. Никогда и не была домом. Просто место, где пытался играть роль.

Роль закончилась. Актёр уходит со сцены.

Вышел из квартиры, закрыл дверь. Ключи бросил в почтовый ящик — хозяин заберёт. Спустился на улицу.

Берлин встретил дождём. Мелкий, холодный, противный. Люди прятались под зонтами, ругались, торопились.

Пьер шёл медленно, без зонта. Дождь промочил куртку, волосы, лицо. Не замечал. Шёл на автоматизме, в сторону вокзала. Оттуда в аэропорт, из аэропорта в Африку.

В новую войну. Новые убийства. Новую пустоту.

Привычное. Понятное. Честное. После неё…

Зона была первой. Красное море будет вторым. Потом третье, четвёртое, десятое. Всегда найдётся война, всегда нужны солдаты. Он солдат. Хороший солдат. Это единственное, что умеет.

Оля осталась в прошлом. Вместе с попыткой быть нормальным. С иллюзией, что можно вернуться.

Нельзя. Никогда нельзя. Война не отпускает. Она въедается в кости, в кровь, в душу. Меняет навсегда.

Легионер дошёл до вокзала. Зашёл, купил билет на поезд. Сел у окна, смотрел, как Берлин уплывает за стеклом. Красивый город, чистый, безопасный.

Чужой.

Поезд набирал скорость. Дождь усилился, барабанил по крыше. За окном мелькали дома, поля, леса.

Пьер закрыл глаза. В голове пустота. В груди холод. В руках дрожь — не от страха, от адреналина. Тело готовилось. К опасности, к бою, к смерти.

К жизни настоящей.

Не этой поддельной, безопасной, мирной.

Той, где каждый день может быть последним.

Где честно. Где ясно. Где не надо притворяться.

Он открыл глаза. Посмотрел в окно. За стеклом закат — красный, тяжёлый, кровавый.

Подходящий. Символичный.

Шрам уходил в закат. Покидал Берлин, Европу, мирную жизнь.

Возвращался туда, где место таким как он.

На войну. В огонь. В пустоту.

Домой.

И записка осталась где-то позади. В пустой квартире, в углу, забытая.

«Прости».

Он простил. Давно простил. Ещё до того, как она попросила.

Потому что она права. Уйти было правильно.

Остаться — убило бы обоих.

Медленно, мучительно, навсегда.

Так лучше. Честнее. Чище.

Поезд мчался вперёд. Закат догорал. Ночь наступала.

Шрам ехал в ночь. В новую жизнь. В привычную смерть.

В то, что было всегда. В то, что будет всегда.

Войну.

Вечную, бесконечную, единственную.

Его войну.

Оля проснулась в четыре утра. Не от шума — тишина стояла мёртвая. От мысли. Острой, ясной, окончательной.

Я должна уйти.

Лежала неподвижно, чувствуя тепло Пьера рядом. Он спал чутко, как всегда — при малейшем движении напрягался, рука неосознанно тянулась туда, где в Зоне висел нож. Даже во сне готов убивать. Даже во сне солдат.

Она повернула голову, посмотрела на него в полумраке. Лицо расслабленное, но не мирное. Брови сдвинуты, челюсть сжата, во сне видит что-то. Кошмары, наверное. Зону, трупы, выстрелы. Они снились ему каждую ночь. Иногда просыпался в холодном поту, хватал ртом воздух, смотрел в темноту пустыми глазами.

А она лежала рядом и делала вид, что не замечает.

Вчера был идеальный вечер. Ужин при свечах, фильм, близость. Он старался изо всех сил — видно было по напряжению в плечах, по вымученной улыбке, по тому, как осторожно выбирал слова. Играл роль нормального человека. Для неё играл.

И это убивало.

Оля медленно села на кровати. Пьер не проснулся — устал за день, организм отключился глубже обычного. Она встала бесшумно, призраком. Босые ноги на холодном полу, мурашки по коже.

Прошла в ванную, закрыла дверь беззвучно. Включила свет. Посмотрела в зеркало.

Чужое лицо. Бледное, худое, с синяками под глазами. Волосы отросли, но всё ещё короткие, неровные. Тело изможденное — болезнь забрала килограммов двадцать, не вернула. Шрамы на руках от капельниц, след от катетера на груди. Покалеченное тело.

И что она может дать ему? Слабость? Болезнь? Страх, что рак вернётся?

Врачи говорят — ремиссия. Но не излечение. Ремиссия. Это значит — затишье перед бурей. Рак может вернуться через месяц, через год, через пять лет. Или не вернуться совсем. Никто не знает.

А Пьер… он отработал год в Зоне. Убивал, рисковал жизнью каждый день. Заработал четыреста тысяч евро. Ради неё. Против её воли, но ради неё.

И чем она ему отплатит? Будет висеть на шее? Ждать, когда он окончательно сломается от мирной жизни? Или когда рак вернётся и ему придётся снова зарабатывать?

Нет.

Так нельзя.

А теперь ещё и ребёнок.

Оля закрыла глаза, вспомнила. Две недели назад родила. Мальчик. Крошечный, трёхкилограммовый, с тёмными волосами и серыми глазами. Как у Пьера. Роды были тяжёлые — организм ослаблен после лечения. Но справилась. Мальчик здоров, кричит громко, сосёт жадно.

Пьер не знал о беременности. Она скрывала до последнего — носила свободную одежду, избегала объятий, отказывалась от близости под предлогом усталости. Он не настаивал. Видел, что ей тяжело, не давил.

Когда схватки начались, сказала, что едет на плановую проверку в клинику. Уехала на такси, родила в больнице, где лечилась от рака. Врачи знали её, помогли. Ребёнка оставила там, в детском отделении. Няня присматривает. Оплатила на месяц вперёд.

Вернулась в квартиру через три дня. Пьер спросил, как проверка. Она ответила — всё хорошо, ремиссия держится. Он поверил. Или сделал вид, что поверил.

С тех пор мучилась. Каждый день навещала сына в клинике, кормила, качала, плакала. Каждый вечер возвращалась к Пьеру, улыбалась, готовила ужин, ложилась рядом.

И понимала — так дальше нельзя. Пьер разрывается. Она разрывается. Ребёнок растёт без отца. Всё неправильно.

Решение пришло вчера ночью, после их близости. Когда он заснул, обнимая её, а она лежала с открытыми глазами и думала.

Надо уйти. Забрать сына. Освободить Пьера. Дать ему жить так, как может.

Оля умылась холодной водой. Вытерла лицо. Оделась тихо — джинсы, свитер, куртка. Собрала вещи в сумку — одежду, документы, немного денег. Косметику из ванной, книги с полки. Двигалась бесшумно, каждый шаг продуман.