Мун открыл дверь. За нею действительно стоял Пэт в сопровождении профессора Холмена. В трубке его потрескивала зловонная смесь столь загадочного происхождения, что Дейли отказался ее классифицировать.

Пройдя в переднюю, а оттуда в комнату, Пэт продолжал, размахивая руками, выкладывать профессору свое мнение:

— Страна наша, дорогой профессор, переживает сейчас кризис, причем тройной кризис. Прежде всего, психологический, кризис иллюзий. Спутник пошатнул нашу веру в то, что мы самые красивые, умные, сообразительные и изобретательные на свете. Кризис политический — мы усомнились наконец, что политика сильного кулака — самая здоровая политика. На нее поплевывают с вышины все те же советские спутники. И третья — экономический. Три миллиона безработных...

— Три миллиона и еще два человека! — перебил его Дейли. — С тех пор, как мы с инспектором потеряли работу, ваша статистика устарела.

— Не может быть! — воскликнул Пэт. — Сэм, вы-то как ухитрились потерять ее?

— По той же самой причине, по которой завтра можешь вылететь и ты! Расхождения в спросе и предложениях.

— Я все-таки не понимаю,— признался профессор.

— Ну что вы, дорогой профессор! Все вы на свете понимаете. И даже сможете за меня объяснить Дейли, совершили ли убийцы Спитуэлла ошибку, пустив в ход русский пистолет.

— Насколько я понимаю, этот прием ничуть не противоречил замыслу. Надо знать вашу толпу. Чем грубее эффект, чем гуще краска, тем сильнее психологическое воздействие. Заставить русского стрелять из «спрингфильда» или «айвер-джонсона» это уже будет не русский. Идеальнее всего было бы «шарахнуть», как изъясняются по телевидению молодчики с оттопыренными карманами...— да, да, шарахнуть по этому Спитуэллу из Царь-пушки, из той, что стоит в Кремле. Тут уж даже кретин бы все понял! Но идеал никогда не достижим. Нет, русский пистолет — это то, что было надо. Ваша толпа привыкла к рекламе настолько, что ее в любом случае интересует не качество товара, а его упаковка... И пока так будет...

Мун подошел к окну. Семь самолетов шли по небу. Эскадрилья дымопечатанья. Над городом висели гигантские буквы:

Рига, 1959.