Я сложила руки на животе.

Никогда я не была карьеристкой. Я мечтала с отличием закончить Академию, потому что не видела другого выхода для нас с сестрой. Я не была бы столь слепо упорной, если бы судьба предоставила тогда другой выбор. Теперь же она настойчиво уводит меня от Академии, а я ещё не свыклась с мыслью, что отправилась в Долину Аверандис вовсе не за дипломом.

Но как бы обидно не было, мой выбор очевиден.

Спустя недолгое время Аурика ушла спать, убедившись, что со мной действительно всё в порядке. Я уверила её, что постараюсь уснуть, но так и не сомкнула глаз. Я размышляла, как же теперь поступить. Ведь для дипломного проекта всё же нужно пользоваться магией, как ни крути.

Надо уведомить комиссию в Академии, что и через три месяца я тоже не появлюсь на защите.

Представляю, как они будут цокать языками. Мол, давно пора ограничить приём женщин в Академию, ибо всё у них в итоге заканчивается одинаково. Такие разговоры были нередки в стенах Академии, но переходить от слов к делу никто не торопился. Пока.

Ну и пусть говорят, что хотят! Не их это дело.

Элле появился очень скоро. Он ничего не сказал, лишь опустился на колени рядом с кроватью и взял меня за руки. Я тоже молчала, наблюдая, как он прижимает к щеке мои прохладные ладони, как покрывает их поцелуями.

Чувствует ли он себя виноватым? Наверняка. Но я ни слова не скажу ему в упрёк. Мы оба не виноваты.

— Ничего, — сказала я. — Это не самое страшное. Для меня это небольшая жертва. Да даже не жертва.

Элле вскинул голову.

— В такие моменты я уверен, что я не твоя судьба, а твоё проклятие, — глухо произнёс он.

— Вовсе нет! — поспешно возразила я. — Просто… мы, наверное, ещё не до конца вернули долг провидению. За то, что были так строптивы. Точнее, я была.

Элле погладил меня по щеке.

— Ты, кажется, ещё большая фаталистка, чем кто-либо из нас, — невесело усмехнулся он.

— Иногда просто стоит признать очевидное. Порой даже людям не скрыться в тумане от судьбы. Я тому подтверждение.

Фаталистка? Да. Изменилась так, что сама себя не узнаю.

Спустя некоторое время последовал ещё один удар. Я решила позвать заключённую в чешуйке Ру. Это я могла делать без вреда для себя и ребёнка, ведь артефакты создаются и для людей без магии, к которым я теперь была, по сути, приравнена.

Ру не сразу откликнулась на мой зов. Чешуйка засияла, и у моих ног, постепенно обретая чёткие очертания, возникла уже хорошо знакомая звёздная кошка. Она безжизненно лежала на боку, будто мёртвая, и это встревожило меня.

— Ру? — позвала я. — Ру!

Нет, она была жива, но не торопилась откликаться. Когда она наконец медленно и неохотно открыла глаза, мне показалось, что она меня не узнала. Ру приподнялась на лапах, огляделась — и по-прежнему ничего не сказала, только испуганно уставилась в одну точку. Прежде чем я успела открыть рот, она вскочила и выбежала в приоткрытую на улицу дверь.

Вернулась Ру, когда солнце уже клонилось к закату. Где она была всё это время, я понятия не имела. Я искала её по всей деревне, но безуспешно.

— Милая Ру, что с тобой? Тебе плохо? — заговорила я, когда хранительница запрыгнула на скамью и села рядом, уставившись на меня огромными и бездонными кошачьими глазами.

В ответ она боднула меня в плечо.

— Ру, ты…

Меня осенило.

Если бы Ру могла, она бы непременно заговорила со мной, и была бы куда многословнее, чем прежде.

— Ру, ты не можешь говорить?..

Хранительница сокрушённо покачала головой и зажмурилась.

Мои мысли судорожно заметались от одной догадки к другой. Что случилось? Почему⁈

— О, Ру… Ру, это моя вина. Прости меня! Я даже не могла предположить, что так получится…

Ру лишь тронула лапой мою руку, а потом забралась ко мне на колени и прижалась к груди. Я обняла кошку и ткнулась носом в звёздную шерсть.

Хранительница расплатилась возможностью говорить за возможность выжить в чешуйке. Казалось, что способность менять облик — это достаточная плата, но нет. Потребовалась ещё и речь.

Я не могла предположить подобного. И не знала, как всё исправить.

В остальном дела понемногу налаживались. Я много общалась со старейшиной Таяной. Пожилая хромая волчица с зоркими, как у юной девушки, глазами слушала рассказы о моей жизни с предельным вниманием, не пропуская ни единого слова. И как-то раз я случайно услышала, как она сказала Элле:

— … она три года хранила верность мертвецу. Удивительно для рода людского. Но это не значит, что тебе нечего бояться. Ты живой — и тем лучше мертвеца. Но всё может измениться. И тоже оттого, что ты живой.

Меня задели эти слова. Да, старейшина призывала Элле быть ко мне внимательным, но… но мне по-прежнему не доверяли. Несмотря ни на что, в глазах стаи моя натура оставалась неверной, просто потому что я человек. С этим нужно лишь смириться, а изменить возможно только делом и правильным, предсказуемым поведением.

Старейшина также одобрила моё намерение защитить диплом после рождения ребёнка.

— Хороший артефактор всегда пригодится стае, — подытожила она. — Особенно если он один на всю округу.

Об этом я тоже думала. Моя специальность помогла бы смягчить отношение стаи ко мне, ведь я бы приносила пользу.

Но и этого было бы недостаточно, потому что я познакомилась с кровной роднёй Элле и надолго лишилась спокойствия.

Родители Элле презирали своего старшего сына. И такой силы презрения я не видела даже по отношению к себе в худшие времена.

Отец и мать, Андор и Мелина, вернулись с длительной охоты через несколько дней после нашего прихода в стаю, и появление сына застало их врасплох. Они не простили Элле. Они были обижены на него сильнее, чем вся остальная стая, и его поступок ранил их очень глубоко.

Элле не применял к родителям силу альфы, чтобы принудить их к диалогу. Он даже помыслить о таком не мог. Посему он долго и с трудом искал любую возможность заново сблизиться с ними, и я, наблюдая за этим, испытывала горечь.

Думаю, о том, как холодно приняли Андор и Мелина уже меня, и говорить не нужно. Ведь я была виновницей ухода Элле. Моё положение далеко не сразу смягчило их сердца.

Я понимала новых родственников. И даже немного ожидала этого.

Однако же обида родителей не шла ни в какое сравнение с ненавистью младшего брата.

— Хорошо, что это произошло так скоро. Я думал, что буду ждать ещё несколько лет, чтобы посмотреть тебе в лицо.

Я впервые увидела Дамиана одним ранним утром. Они с Элле стояли друг напротив друга на заднем дворе, чтобы не привлекать праздного внимания. Оба брата были удивительно похожи друг на друга — и на свою мать, Мелину. И тем больнее было от гнева в ясных голубых глазах Дамиана, с которым он смотрел на своего брата-альфу.

— Я слушаю тебя, — коротко сказал Элле. Его лица я не видела, но предполагала, что оно оставалось бесстрастным.

Дамиан заметил меня, окинул коротким острым взглядом — и в следующий миг бросился на Элле.

Тот не шелохнулся. Он ничего не сделал, когда Дамиан схватил его за грудки и притянул к себе так близко, что их носы почти соприкоснулись. Однако юноша так ничего и не сказал и не сделал. Он лишь стискивал зубы, и мне показалось, что его глаза заблестели от слёз.

Не дождавшись большего, Элле оттолкнул Дамиана, и тот безропотно отстранился.

— Всё? — холодно спросил Элле, на что брат угрюмо промолчал.

На меня больше не обращали внимания. Элле, невзирая на только что минувшую вспышку ярости, крепко обнял Дамиана и что-то тихо заговорил ему на ухо. Я же предпочла тихонько уйти в дом. Им нужно пообщаться без лишних свидетелей.

Аурики дома не было. Она очень быстро нашла новых подружек и целыми днями пропадала в гостях с самого утра. Иногда дружеские посиделки собирались и у нас, как, например, вчера.

Элле рассказывал мне о Дамиане. Сейчас парню неполных восемнадцать лет. Последние два года он провёл в соседней стае у их сестры, которая нашла там пару и вышла замуж. Согласно обычаям, волки выбирали детей и отправляли их в соседние стаи в знак дружбы и укрепления связей. Дети жили там некоторое время и получали новый жизненный опыт. Как правило, это происходило в подростковом возрасте, и на Дамиана в его пятнадцать пал жребий, и он покинул родителей, чтобы вернуться аккурат к появлению старшего брата.