Но если её предали, и если её предало то единственное существо во всём этом безумии, которое она могла бы называть если не другом, то хотя бы не врагом…

К счастью, многочисленное семейство было полностью сосредоточено не на Полине, а на грядущих переменах и торжествах. Прадэрик немного приободрился — его, очевидно, вдохновило богатство принимающего дома. Если бы отец Майлин был жив или если бы кто-то из её сестёр оставался без пары, Прадэрику с новой женой надлежало бы жить на свеженаколдованном острове, созданном на средства, выделенные отцом (или щедротами Вигранда), но сейчас вместе с престарелой женой он получал все владения Сайсарасоно.

Остальные женихи вдохновлёнными не выглядели. А учитывая бородавку на лице Айлаизы, Льёрн, скорее всего, начал бы очередной этап бунта. Но память о брате с зашитым ртом присмирила и его.

Княгиня выглядела безучастной. Князь — очень и очень довольным. Ариаза не могла определиться, злорадствует ли она касательно участи старшего брата или начинает ему завидовать. Каждый был занят своими мыслями, и на Полину не обращали внимания.

В замке д'Эмсо её сразу отпустили в свои покои, где ожидал Сюй. И то, как Полина уставилась на своего вечного сопровождающего, его испугало.

— Что с вами, барышня? — пискнул послушок неуверенно. Он не решался подойти и помочь ей избавиться от праздничного наряда.

Полина не отвечала, сверля существо пристальным, пронизывающим взглядом. На её лице недоверие смешивалось с отвращением.

Неужели он мог? Он? Тот, кто о ней заботился, кто казался совсем не таким безнадёжным мерзавцем, один в этом гадюшнике, неужели именно он…

— Я устала и хочу спать. Распусти корсет и оставь свечу. Я сама разденусь, — натянутым, странным голосом, боясь разрыдаться, процедила Полина.

Послушок, верно, решил, что её впечатлил и обескуражил приём. Покорно ослабив шнуровку так, что стало возможно самостоятельно избавиться от одежды, и прикосновением короткого зелёного пальчика убрав с волос жир, крепивший причёску, гномик безропотно удалился, бросив на постель ночную сорочку.

Едва Сюй слился со стеной, Полина метнулась к сундуку и распахнула тяжёлую крышку. Уже без осторожности и трепета схватила шкатулку. Стукнула рюмкой о подоконник.

— Туман! — смиряя ярость, позвала она, одной рукой придерживая корсаж платья, а второй вытаскивая из волос треклятые гребни. — Туман! Отзовись! Я решила послать к дьяволу князя! Потрахаться с пятёркой надов на прощание и утопиться в небыли! Слышишь, Туман⁈ Я начну прямо сейчас! Я обо всём договорилась, пока была в гостях! Слышишь там⁈ Катись к чёрту!

По стене побежала волна, подоконник вспучился, и края рюмки дрогнули вслед за этим.

— Что говорят твои уста, дитя мо…

Полина схватила рюмку за ножку и выплеснула охряную небыль прямо на пол: она развеялась, не причинив тут ничему вреда. А Полина продолжила стегать рюмкой воздух: изо всех сил, со свистом и растущей яростью. Волосы совсем растрепались, платье едва не свалилось с верхней части тела.

И вот Полина увидела, как края рюмки начинают сползать, увеличивая сосуд, удлиняться темнеющим золотом с красными точками всё дальше, дальше и дальше.

И наконец послушок всей своей массой шлёпнулся об пол похожим на лужицу пятном, а потом на нём проступили глаза, контуры уродливого гномьего личика, и стала подниматься объёмная форма: сгорбленного, дрожащего от ужаса…

Это был вовсе не Сюй!

Это был Бинарус. Послушок жёлтого дома, который колол ей концентраты эмоций и какие-то галлюциногены. Маленький гад на службе эманации Вольфганга Пэя!

— Ты! — отпрянула Полина, в этот миг удивлённая — она была почти уверена, что рюмкой притворяется Сюй. — Ты — лжец! Проклятый мерзавец! — Внутри клокотало бешенство. — Предатель! Скот! Как ты посмел⁈ Как ты мог вообще⁈ Ты! Ещё говорил, что любишь своих детей! Да у тебя даже грамма совести нет! Ты всё что угодно готов…

— Барышня! — взмолился Бинарус. — Я только выполняю приказы, барышня!

— Ты! — не слушала Полина. — Сказал, что моя дочь больна! Чтобы я служила этому психованному уроду! Ты использовал то, что я рассказала раньше, мою любовь, моё отчаяние, использовал…

— Но барышня, Пушинка действительно больна, — смиренно и даже будто бы с состраданием пискнул Бинарус. — У неё душевная хворь и…

— Не смей произносить это имя, сука!

Забывая обо всём, Полина ринулась на послушка и врезала ему в бок острый носок туфли, а потом упала на колени в свои пышные юбки и стала молотить кулаками куда попало.

Было уже наплевать, как много шума она создаёт. Всё было ложью! Нет никакого смысла служить князю, нет смысла притворяться Эднарой — никто не наградит её за это свободой, даже через десятки лет! Эти лживые, подлые твари думают только о своей выгоде! Думают только о том, как использовать её! Они все служат уродскому князю и его прихотям! Все, все они!

— Ты сдохнешь, слышишь меня⁈ Сдохнешь вместе со мной! За это сдохнут все твои дети! Тварь! Хреновый из тебя актёришка! Сильно все порадуются, да⁈ Что с тобой за это сделают? За то, что я поняла? А⁈ Радуйся! Радуйся напоследок, что так удачно водил меня за нос! Мразь!

Силы заканчивались, и Полина устало осела на пол в ворохе торчащих во все стороны юбок со съехавшими обручами. Корсаж искривился, платье почти падало. Она вся раскраснелась, как взмыленная лошадь.

Бинарус собрался из лужицы, в которую она измолотила его податливое пластилиново-хамелионистое тело. Его лицо было пепельно-серым, ручонки ходили ходуном, а губы дрожали.

— Умоляю, барышня! — пал на крошечные худые коленки Бинарус. — Я только исполняю приказы! Не выдавайте меня! Если они узнают, что вы всё поняли… Они вышлют меня в долину вместе со всей семьёй! Барышня! Я буду служить вам, клянусь! Я больше никогда не обману вас! Только не выдавайте! Барышня! Из-за скандала вы лишь вновь окажетесь в жёлтом доме! Пожалуйста!..

Эта жалкая раболепная тварь вызывала только отвращение.

С трудом Полина поднялась на ноги, поддерживая корсаж.

Гномик продолжал стенать. В его огромных глазах задрожали крупные капли влаги и побежали по морщинистым щекам.

Всё ложь… Никакого ответа Тумана, никакой надежды, никакого пути домой. Всё ложь — и остаётся разве что броситься в небыль. И больше никогда не увидеть дочери, никогда не вернуться в нормальный мир, никогда не стать собой…

— Сделаю всё что угодно, барышня! Молю вас! — плакал Бинарус.

Полина смотрела на жалкое существо, закусив губу, и вдруг почувствовала, как слёзы высыхают в её собственных глазах, не успев сорваться. В гостье из другого мира нарастала решимость: безумная и отчаянная, но неудержимая.

Если всё, во что она поверила, — оказалось ловкой байкой, значит, остаётся единственный возможный путь. Единственное, что ещё можно сделать.

Но это не самоубийство. Самоубийство — не выход.

— Замолчи! — оборвала скулёж Полина, и послушок подавился очередной мольбой. — Я не выдам тебя, — объявила она.

— О, барышня! — кинулся Бинарус к ней ближе, нащупывая под подолом платья носки туфель, так яростно молотивших его только что, чтобы припасть к ним губами.

— Молчать! — рявкнула Полина, сверля его прищуренными глазами. — Я не выдам тебя никому, если сейчас ты переоденешь меня, втайне ото всех выведешь из замка к пристани и доставишь на остров Небулапариунтов к одному из входов в пещеры.

— Что, барышня? — опешил гномик, вскинув на неё перепуганные огромные глазки.

— Ты слышал, — жёстко оборвала Полина.

— Но…

— Ты ничем не рискуешь, — с отвращением добавила она. — Оставишь меня там и вернёшься в комнату. Скажешь, что после приёма я была взволнована и хотела обратиться к Туману, но случайно опрокинула рюмку. Отчаялась и решилась идти с ней ночью к небыли, чтобы пополнить запас. Ты ждал моего возвращения, но так и не дождался. Лги убедительно, ты это умеешь. И никто не догадается проверять твои слова всякой хернёй вроде Горькой Правды!