После того как Полина прикончила завтрак (пришлось есть руками, но какая разница?), послушок принёс эластичное ведро с водой, вынес ночной горшок, а потом поднял из пола столик со стулом (войлочные, но притом устойчивые, приросшие к полу) и положил для неё широкую тонкую дощечку, действительно вроде как покрытую воском. Потом он просеменил к Полине, тронул её за правую руку, и ноготь на указательном пальце чуть вытянулся и заострился.

— Пока не велено подавать пишущие палочки, — извиняясь, пояснил Бинарус. — Но так вам будет удобно.

Когда гномик оплыл, Полина закатила глаза, но потом подошла к своему новому предмету интерьера.

Провела удлинившимся ногтем по поверхности. Он оставил тонкую борозду. Писать так было странно и неудобно, но вполне реально, хотя буквы выходили кривые и кособокие.

Торговаться с бредом за возможность одеться? Очень весело.

Прошлый день рождения, он у Полины был в середине лета, они с Пушинкой отмечали на море. Уехали на побережье, взяв в аренду брезентовую палатку, и дочка сказала, что это — лучший вид отдыха из всех возможных.

Позапрошлый, когда дочке было четыре, получился попроще: они просто набрали вредных вкусностей в ресторане фастфуда и устроили в парке пикник. Когда Пушинке было три… Полина нахмурилась. Кажется, дочка тогда застудила горло, потому что один из вечеров выдался довольно холодным, а они гуляли до самой ночи в парке аттракционов, и в результате Полина не устраивала праздника. На год раньше малышка тоже была слишком мала, как и в первый год своей жизни. Полина просто покупала мини-торт и просила дочку помочь задуть свечку в форме цифры, хотя она не совсем понимала, о чём речь. Когда ребёнок маленький, следует забывать о себе.

В период, пока Полина ходила ещё беременной… Наверное, в тот раз в гости пришла подруга детства, Юлька, в честь которой она и назвала свою драгоценную девочку потом. Точно! С Юлькой они дружили с пятого класса, она очень поддерживала, когда не стало мамы. А потом Юлька переехала, и связь оборвалась.

Большого числа подружек у Полины не было никогда.

В её восемнадцатилетие должна была болеть мама, и явно было не до праздников. Воспоминаний о дне рождения не осталось вообще. А вот семнадцатилетие они с ней отмечали на море, взяв брезентовую палатку напрокат. А в шестнадцать… кажется, набрали в ресторане быстрого питания всяких вредных вкусностей и, наплевав на заботу о фигуре, устроили пикник в парке.

Полина ощутила растущее чувство тревоги.

Она делала пометки ногтем на восковой доске, но даже и без этого заметила бы неладное.

Пленница колдовского дурдома зажмурилась. Постаралась воскресить лицо матери перед мысленным взглядом. Оно расплывалось в какое-то пятно: тёплое, дорогое, бесконечно любимое, но лишённое конкретных черт и деталей. Полина знала наверняка, что мама очень её любила и всегда была рядом. Выслушивала любые её проблемы, помогала делать уроки, рассказывала интересные истории, играла с ней…

Что подмешали в этот чёртов суп⁈ Почему она не может вспомнить лица матери⁈

Волосы. Они были у неё мягкими и длинными. Каштановыми? С нитками проседи, которые та не желала закрашивать. У неё был округлый, чуть курносый нос. Веснушки. Но всё это не складывалось в картинку.

Полина стиснула зубы.

Пронумеровала цифры донизу. Когда дошла до семи, в самом конце таблички, та вдруг удлинилась, образовав место для новых пунктов.

Полина хмыкнула, подвела черту. На строках один-пять вывела фигурную скобку и написала: «не помню». Это нормально, не помнить ранее детство. Потом решила заняться Новыми годами.

Всякий раз они с Пушинкой покупали живую ёлку и наряжали её. Всякий раз загадывали желания под бой курантов: Пушинка свои рисовала, а Полина записывала. Потом сжигали вместе, подпалив разноцветные квадратики бумаги зажигалкой, и топили пепел в бокале с яблочным соком, в который Полина добавляла минеральной воды: и получалось «шампанское». Пили по очереди, каждая стараясь ухватить губами пепел.

Желания были всё равно общими.

Последний Новый год Полина помнила очень и очень ясно, его переполняли детали. Тот, что был перед тем…

Оказался очень похожим.

Но они вообще всегда похожи, в особенности если у тебя маленькая дочка!

Восьмые марта Полина решила отложить. Она встала, перебралась на койку, повернулась лицом к волокнистой стене и закрыла глаза.

Разбудил Вольфганг Пэй: объявил, что хотел бы пообщаться перед ужином. Призрак застыл над табличкой, читая наброски, полные пробелов.

— Где вы были в последний Новый год? — поинтересовался он.

— Дома. На кухне, — сурово объявила Полина, недовольная резким пробуждением: ей снилась Пушинка.

— Поздравления нужно приносить и прислуге?

— У нас не было прислуги! В реальности каждый сам делает все дела! — воинственно отрезала пациентка.

— Можете описать эту… кухню для дел?

— Пожалуйста, — пожала она плечами и начала перечислять всё: от обоев, немного испачканных жиром над плитой, до чуть треснувшего цветочного горшка на окне.

— А на год раньше?

— Да всё то же самое! — отрезала Полина.

Ей не хотелось обсуждать недоконченный перечень праздников. Он её смущал. Не хотелось и дописывать список, хотя она собиралась.

— А сейчас вы что-то переделали там, в интерьере? — спросил призрак.

— Нет, нас всё устраивает! — раздражённо просипела Полина. Потом подумала и прибавила: — Цветок зацвёл.

— Что ж, развлекайтесь, барышня, — словно бы почувствовав её скверное настроение и смилостивившись, сказал призрак и поплыл к стене. — Будет здорово, если вы ещё поработаете перед ужином. Наверное, Дайнара что-то напутала, это бывает с ней постоянно…

— При чём тут Дайнара⁈ — вскинула брови Полина. Она почти забыла старушку, считающую себя мужчиной, с которой много разговаривала до заключения в лазарете. Всё вымыли переживания от уколов эмоциями.

— Ваша наперсница упоминала, что вы с дочкой вроде как переехали в новую… как же она сказала… что-то вроде многоуровневых домиков простолюдинов, отдельных… точно, квартиру! Ну, ту самую, где ваша девочка осталась закрытой совсем одна. Кстати, празднования старения у вас тоже как-то удивительно точно повторяются…

Проснувшись, Полина села за стол и ещё до завтрака с лёгкостью записала точные и разноплановые сведенья о каждом празднике, кроме самых-самых ранних. Нужно было только сосредоточиться. Да, она повторила с дочкой счастливые и богатые на тёплые воспоминания способы отметить день рождения. Это же нормально! Конечно, с Пушинкой они праздновали в похожих, но других местах. Она всё припомнила. Немудрено, что в голове события немного перемешались. А кухня на съёмной квартире так похожа на ту, где они жили раньше, из-за обоев, которых Полина купила для ремонта с таким запасом, что их, пролежавших на антресолях много лет, хватило, чтобы обновить кухню на новом месте. И многие предметы техники они увезли с собой. Приезжал огромный арендованный грузовик, и пришлось нанимать двоих грузчиков, чтобы со всем управиться.

Полина чувствовала себя обновлённой и отдохнувший. Готовой к бою. Даже если эти мрази опять привяжутся со своими инъекциями.

Собственно, так и произошло.

Ещё сутки её кололи в изоляторе, но воспоминания все были настоящими. Потом, как и обещал призрак, Полину вернули в прежнюю палату и выдали робу.

— Провернёте подобное снова и будете ходить нагишом до самого полного выздоровления, — пригрозил Вольфганг Пэй внушительно.

Инъекции продолжились. Они занимали всё время между завтраком и обедом. Потом Бинарус открывал дверь в коридор, и Полина могла выйти, если хотела.

Не то, чтобы её прямо переполняло желание шастать по коридорам жёлтого дома, но скука брала своё. Лежать целыми днями и переживать нахлынувшие воспоминания было слишком больно.

В голове появилась какая-то каша, тягучая и липкая необходимость просто переждать плохое время, чтобы оно закончилось. Полине не нравилось это. Так можно застрять тут на века. Потому надо было двигаться.