Именно благодаря своим вылазкам Полина и не пропустила появление Мары.

Новые пациенты были в некоторой мере событием в повсеместном однообразии лечебницы и на них обращали внимание почти все постоянные обитатели жёлтого дома.

Мара была лиловой надой, некоторые из её виноградных наростов испещряли вдобавок красные точки вроде мушек. Вилар то и дело нашёптывал Полине, что узнаёт эту расцветку, что не раз видел Мару в красном доме.

Может быть, она сошла от пыток с ума, как и он?

В чём заключалось безумие Мары, было неочевидно. Она казалась разумной и адекватной. Любила сидеть с книгой в кресле у смотровой стены, от разговоров не уклонялась, хотя и не искала их. Со всеми была любезна и предупредительна.

Мара говорила низким, чуть хрипловатым голосом.

Однажды она сказала вслед проходившей мимо Полине:

— Ты какая-то нездешняя, что ли…

И с этого началась их дружба. Мара утверждала, что в жёлтый дом её загнала скверная привычка говорить окружающим правду.

— Иногда я чувствую то, что не должна знать, и озвучиваю это. Всякий раз выясняется, что я была права. Но ещё никто и никогда не сказал за такое спасибо, — смеялась виноградная нада приглушённым смехом. — Порою даже, — понизила голос она, — я говорю то, что станет правдой потом. Это всех злит. А оно всё равно воплощается. Говорят, такой дар — большая редкость. А другие говорят, что это — выдумка. Или безумие. Называется моя способность ясновиденье. Недавно я взболтнула лишнее члену совета Пяти. И вот, — окинула она покрытыми наростами руками унылые стены жёлтого дома. — Расскажи мне о себе. Ты странная. Чужая. Но самая примечательная здесь.

Мара показалась Полине настоящим подарком небес. Шансом на спасение. Хотя глупо ждать такого от соседки по палате в дурдоме.

Но Мара единственная, кто вокруг как раз не воспринимался ни сумасшедшим, ни признаком сумасшествия, — хотя она и выглядела как сюрреалистичное чудовище.

Мара выслушала Полину со вниманием и долго думала, хмуря высокий гладкий лоб.

— Я не знаю всего и обо всех, — сказала наконец она. — Это приходит вспышками и остаётся. Я поразмышляю о тебе. Пока ничего не могу сказать, кроме того, что тебе тут не место. Но ведь это может быть о Скорбном доме. Мне в нём тоже не место. Но я скоро его покину.

Полине очень захотелось, чтобы это предсказание подольше не сбывалось. Мечтать, чтобы оно не осуществилось совсем, было нелогичным: тогда выйдет, что грош цена Мариным пророчествам. А ведь она казалась едва ли не единственной надеждой разобраться в происходящем.

Спустя несколько дней, в которые Бинарус особенно лютовал с дозировкой эмоций, дезориентируя Полину почти до самого вечера, Мара пришла в её палату сама.

— Бедняжка, — сочувственно объявила она, глядя на истерзанную руку пациентки: сегодня последней кололи злобу, и Полина не подпустила к себе послушка для лечения.

— Ты что-то… увидела? — с надеждой вскинулась она, заметив гостью, и гнев испарился совсем, уступая место безумной надежде.

Мара покачала своей фантасмагорической головой.

— Нет. Но кое-что вспомнила. — Нада села на пол по-турецки, положив ладони на затянутые робой колени поверх бугров. — А что, если ты — гнев извечного Тумана? — Заметив, что Полина не реагирует на столь меткое предположение, Мара взялась объяснять: — Есть предание о том, что под небылью сокрыты другие миры, совсем иные и очень разные. Некоторые маги, отцы многих сыновей, отчаиваются, и ими завладевает злоба. Они склонны проклинать Туман за свою судьбу. По легенде разгневанный Туман может покарать их, подменив дочь, из рождённых или ту, которой наконец-то забеременеет супруга. Так Туман отнимает самое ценное, чтобы показать, что прогневившему было, чему радоваться прежде: забирает либо мечту, либо единственную ценность.

— Но… что же делать, если это так⁈ — Сердце в груди Полины пустилось в бешеный галоп, а глаза загорелись. Вдруг это действительно не бред, вдруг это чудо? Колдовство? Настоящее, потустороннее колдовство, с которым можно бороться?

Если… можно…

— Во-первых, не нервничай, — тут же отозвалась Мара, — твоё место заняла барышня д'Эмсо, а если человеческие женщины Междуречья что-то и умеют делать, то это — дорожить дочерями. Она позаботится о Юле́, — сказала Мара, сделав ударение на последнем слоге, будто речь шла о старинной детской игрушке. — Во-вторых, прежде, чем что-то предпринимать, нужно проверить эту теорию.

— А как? — сощурилась Полина. — Разве это можно проверить?

— Можно. Но, правда, не в жёлтом доме. По легендам нездешнее существо может зачерпнуть небыль золотой посудой. В руке нездешней золото примет Туман так, что его станет можно переносить, а не растворится в нём. Нездешняя сможет обращаться к Туману. Иногда он отвечает. Конечно, это всё может быть только сказкой. Или выдумкой первого совета Пяти для того, чтобы защитить сыновей от отцовского произвола. История Междуречья полнится ужасными преступлениями, связанными с детьми магов не того пола. Это — бич нашего мира испокон веков.

— Может, я смогу уговорить Вольфганга отпустить меня на улицу? — перебила Полина.

— И подойти к небыли? — хмыкнула нада, покачнувшись на полу. — После того как ты чуть не удавилась рукавом? Об этом все тут судачат. Я бы на такое не рассчитывала.

— Но ведь я могу доказать, что не сошла с ума! Можно предложить обвязать меня верёвкой. Или ещё как-то обезопасить! Разве стану я топиться, если появилась надежда⁈

— Доказывать ничего так и так нельзя. Если собранный Туман кто-то узрит, он растает, и нездешняя уже никогда не сможет обратиться к небыли за помощью. Золотую чашу следует прятать и беречь как зеницу ока. Так гласит старая легенда. Или сказка, — на всякий случай добавила Мара, обеспокоенно глянув на Полину. — Не впивайся в это клешнями. Ты можешь разочароваться слишком сильно.

— Как могло получиться, что тут в ходу фразеологизмы с Земли и все говорят на моём языке? — нахмурилась Полина, пропуская предупреждение мимо ушей. — Я считала, что это так потому, что всё происходит только в моей голове.

— Знаешь, бытует мнение, что сумасшедший никогда не заподозрит того, что сошёл с ума. Если подобные мысли приходят, навряд ли дело в безумии.

— На Земле тоже так считается.

— Может быть, всё разумное склонно коммуницировать одинаково? — предположила Мара.

— На Земле сотни языков, у каждого народа свой. Их нужно учить, чтобы общаться с иностранцами.

— В самом деле? Тогда не знаю. — Затем она подумала и прибавила: — Вдруг Туман адаптирует разум своего гнева? Ведь язык древних можно выучить с помощью чар, хотя и очень сложных.

— Я должна проверить эту легенду! — вскочила Полина. — Что, если я… притворюсь Эднарой д'Эмсо? Скажу, что всё вспомнила? Чтобы они меня выписали.

— Ты не пройдёшь экспертизу, если это не будет правдой, — отметила виноградная нада.

— Что же делать? — едва не заплакала Полина. Забрезжившая надежда распалила все раны. Она уцепилась за неё, словно за спасательный круг. Что-то предпринимать! Наконец-то показалось, что можно не просто ждать, а предпринимать хоть что-нибудь, прилагать усилия. Ради дочери. Ради спасения. Преодолеть препятствия и попасть домой…

— А к чему князю твоё выздоровление? — спросила Мара после паузы, задумчиво рассматривая узор точек на буграх своего тела.

— У него только две дочери, и старшую он хочет отдать замуж, — пояснила Полина.

— Отдать⁈ — поражённо расширила огромные глаза нада. — Просто так⁈

— Продать, — покорно исправилась собеседница. — Меня это немного коробит. На Земле, там, где я выросла, продавать дочерей — это уже давно дикость. Но не суть. В общем, вашему князю нужна младшая.

— Но ведь не имеет никакого значения, что она притом думает, если позволяет черпать магию, — прищурилась нада.

— Но у меня нет магии! — простонала Полина. — Я не Эднара д'Эмсо. Ты же сама говоришь, что я не отсюда!

— Да, но если бы ты не заняла её тело, тебя бы казнили, едва обнаружили в чужом замке, — прищурилась Мара. — Сочли бы простолюдинкой, которая решилась на воровство в господском доме. Да с тебя бы кожу сняли на площади.