— Ты… знала? — его голос был хриплым, чужим.

Элинор замерла, увидев смятый в его руке пергамент. Ледяной ужас сковал её.

— О чём ты? — прошептала она.

— О письме! О смерти моей матери! Ты подслушала разговор и промолчала! — он закричал, и от его крика задрожали стёкла в окнах. — Ты могла её спасти! И ты ничего не сделала!

Элинор побледнела, как полотно. Давно похороненное воспоминание, о котором она молилась забыть, всплыло с пугающей ясностью. Да, она слышала обрывки разговора. Да, она догадывалась, что её отец замышляет недоброе против семьи герцога. Но она была ребёнком! Она боялась своего властного отца, она надеялась, что её догадки ошибочны…

— Каэлан, я… я не была уверена! Я боялась! — попыталась она объяснить, делая шаг towards него.

— Не подходи ко мне! — он отшатнулся, как от ядовитой змеи. — Всё это время… твоё раскаяние, твоя забота о людях, твоя любовь… это всё была ложь? Чтобы замолить свой грех? Чтобы завоевать моё доверие? Чтобы втереться в мой дом и… и родить наследника? Это был твой план с самого начала?

Его слова ранили больнее любого клинка. Элинор почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Нет! Клянусь всем святым, нет! Я люблю тебя! Я никогда не хотела, чтобы это случилось!

— ВРАНЬЁ! — он швырнул свёрток с документами в камин. Огонь жадно охватил пергамент. — Всё было ложью. Наша любовь. Наше единство. Наш ребёнок… — его взгляд упал на её живот, и в его глазах мелькнуло что-то страшное.

Он резко развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что с полки слетела та самая фарфоровая чашка. Она разбилась о каменный пол с чистым, звенящим звуком, который прозвучал как приговор.

Элинор осталась стоять одна посреди комнаты, в окружении осколков своего счастья, не в силах сдержать рыданий. Худшие опасения её жизни сбылись. Правда, которую она так боялась открыть, вырвалась наружу и разрушила всё.

Дверь в её покои захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели хрустальные подвески люстры. Но ещё громче в ушах Элинор звучали последние слова Каэлана, брошенные через плечо, холодные и острые, как лезвие:

— Никто не входит. Никто не выходит. Ради вашей же безопасности. И безопасности… того, что вы носите под сердцем.

Щелчок тяжёлого замка прозвучал как приговор.

Элинор медленно опустилась на ковёр, не в силах сдержать дрожь. Предательство. Полное, абсолютное, безоговорочное недоверие. Он поверил желчным строчкам старого дневника, а не ей. Он увидел в ней не жертву, не любящую женщину, а сообщницу убийц своей матери. Воздух в комнате стал густым и спёртым, будто в склепе.

Она не знала, сколько просидела так, обхватив колени, пока её тело не начало коченеть от холода. Странного, идущего изнутри холода. Она посмотрела на камин — огонь весело потрескивал. Но тепло от него не доходило до неё. Напротив, её пальцы стали леденеть, а дыхание превратилось в клубы пара. Она с ужасом наблюдала, как причудливые морозные узоры поползли по стёклам окон, по зеркалу в резной раме, по вазе с увядающими цветами.

Её магия, всегда бывшая для неё источником тепла и уюта, отозвалась на душевную боль самым чудовищным образом. Она вывернулась наизнанку, превратившись в свою полную противоположность.

Дверь скрипнула. Элинор вздрогнула, ожидая увидеть Каэлана. Но в проём протиснулась худая, чуть сгорбленная фигура Алрика. Лицо старого мага было серьёзным.

— Дитя моё, — прошезпел он, быстро закрывая за собой дверь. — Что он с тобой сделал?

Он не стал спрашивать, что произошло. Он увидел всё — иней на стёклах, её синие от холода губы, отчаяние в глазах.

— Он… он ненавидит меня, — выдохнула Элинор, и её голос дрожал.

— Он ослеплён болью, — поправил Алрик, скинув свой потертый плащ и накинув его на её плечи. Плащ пах пылью и травами, но был тёплым. — Но сейчас не о нём. О тебе. Твоя магия… она восстала против тебя.

Он опустился перед ней на колени, его старческие, покрытые прожилками руки взяли её ледяные пальцы.

— Ты всегда думала, что твой дар — это просто тепло. Это ошибка. Ты — проводник фундаментальной силы жизни. А что такое жизнь? Это и рост, и увядание. И тепло, и ледяной покой. Твоё горе, твой страх… они переключили тебя. Ты неосознанно направляешь энергию не на созидание, а на угасание. На себя.

Элинор смотрела на него с ужасом.

— Я… я умру? Умрёт мой ребёнок?

— Нет, — твёрдо сказал Алрик. — Пока я жив — нет. Но тебе нужно научиться контролировать это. Сейчас. Немедленно. Иначе следующий приступ может оказаться фатальным. Не для тебя — для тех, кто рядом.

Он зажёг несколько ароматических палочек с тёплым, древесным запахом и усадил её в кресло.

— Закрой глаза. Дыши. Не пытайся греть себя. Просто представь… корни дерева. Глубоко под землёй. Им не холодно и не жарко. Они просто есть. Они прочны. Они держат. Держат тебя. Держат жизнь внутри тебя.

Элинор, повинуясь, пыталась дышать. Слёзы катились по её щекам и замерзали. Но постепенно, под мерный, успокаивающий голос Алрика, ледяная дрожь в теле начала отступать. Мороз на стёклах медленно пополз назад, тая. Это был не прогресс. Это была лишь передышка. Но первая битва за себя и своего ребёнка была выиграна.

Пока Каэлан, запершись в своей башне, с исступлённой одержимостью перебирал старые свитки и отчёты, выискивая новые намёки на прошлое, граф Малькольм не терял времени даром.

Власть любит вакуум, и Малькольм был её верным поклонником. Указы, подписанные его рукой, понеслись из цитадели как из рога изобилия: о повышении налогов на ввозимые товары, о приостановке земельных переделов, о новых пошлинах для портовых торговцев. Каждый указ был тонко заточенным кинжалом, направленным в самое сердце реформ Каэлана и Элинор.

Верный Гавейн, отстранённый от должности управляющего под предлогом «проведения внутренней проверки», не смирился. Он понимал, что его долг — не слепое повиновение герцогу в его ослеплении, а служба Лорайну. Рискуя всем, он дождался ночи и, подкупив одного из новых стражников у покоев Элинор, пробрался внутрь.

Элинор сидела у камина, укутавшись в плед. Она выглядела немного лучше, но тень горя всё ещё лежала на её лице.

— Гавейн, — удивилась она. — Это опасно.

— Бездействие ещё опаснее, миледи, — старый управляющий ответил с нехарактерной для него горячностью. — Малькольм действует слишком смело. Слишком уверенно. У него есть могущественный союзник. Я уверен, он ведёт переговоры с Валерией.

Сердце Элинор сжалось. Валерия — воинственное герцогство на востоке, всегда зарившееся на плодородные долины Лорайна. Если Малькольм действительно затеял сделку с ними, это грозит не просто сменой власти, а гражданской войной и оккупацией.

— Нужны proof, Гавейн. Без них мы ничего не сможем сделать.

— Я понимаю, миледи. Но мои возможности ограничены. Люди Малькольма следят за мной.

Элинор задумалась, глядя на огонь. Её взгляд упал на небольшую медную турку, стоявшую на полке — подарок посла. И она вспомнила человека, который мог быть глазами и ушами там, где бессильны официальные лица.

— Найдите Жана, — тихо сказала она. — Контрабандиста. Он помог нам once, поможет и again. Его каналы… они не видны. Узнайте через него, кто представляет Валерию в Солиндейле и как с ними контактирует Малькольм.