Я обвел их взглядом, давая горькой правде утонуть в их сознании. Никаких ложных надежд. Никакой мотивационной чуши. Только факты.

— Мы пытались защищаться. Мы пытались действовать осторожно, бить точечно, играть в партизан. И мы проиграли. — Я сделал паузу, а затем произнес слова, которые изменили все. — Пора атаковать.

Я увидел, как в их глазах отразилось недоумение. Атаковать? Чем? Кем? Нас было пятеро с половиной бойцов, запертых на цифровом кладбище.

— Что ты предлагаешь, Алекс? — голос Элары был осторожным. Она снова была инвестором, оценивающим рискованный актив. — Лобовая атака на Цитадель?

— Хуже, — я позволил себе тень своей старой, циничной улыбки. — Я предлагаю атаковать саму операционную систему.

Я подошел к мерцающей стене и начал чертить на ней пальцем. Код подчинялся мне здесь, оставляя светящиеся линии на нестабильной поверхности. Я рисовал схему. Схему их главной атаки.

— «Очищение», — сказал я, начертив несколько широких, нисходящих стрел. — Что это такое по своей сути? Это системный процесс с высшим приоритетом, который сканирует весь мир и выполняет одну функцию: reset_to_default. Он несет смерть, да. Но он же создает идеальное прикрытие. Когда в вашем доме пожар, никто не обращает внимания на мышь, шмыгнувшую в подвал. Все системные мониторы, все «сторожа», все внимание Куратора и Джонсона сейчас приковано к этому процессу. Они следят за тем, как стирается наш мир. Они не ждут от нас удара. Они ждут, что мы будем бежать и прятаться.

Я начертил в центре карты круг и подписал его: «Сердце Мира».

— Мы не будем пытаться остановить «Очищение». Мы используем его как дымовую завесу. Пока их армия смотрит в одну сторону, мы нанесем удар в другую. Мы прорвемся в «Нулевой Лабиринт».

— Мы уже пытались, — мрачно напомнил выживший стражник. — И потеряли почти всех.

— Тогда мы пытались проникнуть тайно, — ответил я. — А теперь мы пойдем напролом. «Очищение» создает колоссальную нагрузку на серверы. Протоколы безопасности работают на пределе. В системе появляются «окна», микроскопические задержки в реакции. Если правильно рассчитать время, мы сможем проскочить через их защиту до того, как они поймут, что происходит.

План был не просто рискованным. Он был самоубийственным.

— И что потом? — спросила Элара. — Допустим, мы прорвались. Мы снова в ловушке, в центре их цитадели. Что дальше?

— А дальше, — я посмотрел ей прямо в глаза, — я сделаю то, что должен был сделать с самого начала. Я не буду пытаться захватить контроль. Я его уничтожу.

Я увеличил схему «Сердца Мира».

— В ядре системы хранится фундаментальный код, определяющий статус каждого NPC. Сейчас мы — «объекты». У нас есть properties, свойства, но нет прав. Я внедрю туда вирус. «Логическую бомбу». Она не будет ничего разрушать. Она просто найдет в коде строчку [status: object] и заменит ее на [status: user]. У всех. У каждого NPC в этом мире. От драконов до последней белки в лесу.

Я замолчал. Они смотрели на меня, и я видел в их глазах смесь ужаса и восхищения.

— Что… что это даст? — прошептал Кай, который до этого молчал, вцепившись в руку Элары.

— Это даст вам свободу, Кай, — ответил я мягко. — Настоящую. Это даст вам права. Система больше не сможет вас просто «удалить». Она будет обязана рассматривать вас как пользователей. Как игроков. «Очищение» захлебнется, потому что оно не сможет стереть миллионы «игроков», не разрушив саму игру. Это вызовет каскадный сбой такого масштаба, что Куратору и Джонсону придется выбирать: либо признать наше существование, либо потерять все.

Решение было не за мной. Я больше не отдавал приказы. Я делал предложение.

— Это не план выживания, — сказал я честно, обводя их всех взглядом. — Скорее всего, нас убьют в процессе. Шанс на то, что я доберусь до терминала и успею запустить вирус до того, как нас сотрут, ничтожен. Но это — наш единственный шанс не просто выжить. А победить. Подарить свободу всем тем, кто прямо сейчас умирает там, наверху. Мы можем умереть рабами в этой пещере. Или мы можем умереть свободными, пытаясь освободить всех остальных.

Я закончил. Тишина, наступившая после, была тяжелой, как свинец. Я видел, как они думают. Как взвешивают на своих внутренних весах гарантированную, но отложенную смерть здесь — и почти гарантированную, но осмысленную смерть там.

Первой, как ни странно, заговорила Элара. Она подошла к моей схеме на стене.

— Какова вероятность успеха в процентах? — спросила она. Все тот же инвестор.

— Меньше одного, — ответил я.

Она кивнула, будто я назвал ей приемлемую цифру.

— Но какова рентабельность инвестиций в случае успеха?

— Бесконечность, — сказал я.

Она посмотрела на меня, и на ее губах впервые за долгое время появилась ее старая, хищная улыбка.

— Сделка принята.

Бывший стражник и двое других переглянулись. И в их глазах я увидел не страх. А ту же мрачную решимость, что и у Бастиана в их последнем бою. Они уже потеряли все. Им больше нечего было бояться.

— Мы с вами, — сказал стражник.

Все взгляды обратились на Кая. Он смотрел на меня, и его голубые глаза сияли в полумраке пещеры.

— Ты… ты сделаешь всех свободными? — спросил он.

— Я попробую, — ответил я.

Он кивнул, как будто этого ответа было достаточно.

— План хороший, — сказала Элара, снова становясь прагматиком. — Но в нем не хватает одной ключевой переменной. Для штурма нам нужен воин. Лучший из нас. А он в плену.

Она была права. Без Бастиана наш прорыв был обречен.

— Значит, — сказал я, и новая, невозможная задача встала перед нами. — Прежде чем штурмовать рай, нам придется сначала вытащить нашего друга из ада.

Принятие

Когда Алекс закончил говорить, тишина в глючной пещере стала почти осязаемой. Его слова, дерзкие и самоубийственные, повисли в мерцающем воздухе, как приговор. Элара смотрела на схему, начерченную на стене — атаку на сердце мира, — и ее мозг, идеальная счетная машина, выдавал один и тот же результат: ERROR. PROBABILITY OF SUCCESS: 0.99%.

План был не просто рискованным. Он был статистически абсурдным. Это была не инвестиция, а лотерейный билет, купленный на последние деньги.

Она посмотрела на остальных. Трое выживших — сапожник, торговка и стражник — стояли, сбившись в кучу, их лица были бледными масками ужаса. Они не видели гениальности плана. Они видели только обещание верной смерти. Их взгляд был устремлен не на Алекса. Он был устремлен на нее. Они ждали ее вердикта. Она была их голосом разума, их прагматичным якорем в этом море безумия. Если она скажет «нет», они безропотно останутся в этой пещере, чтобы встретить свой конец.

Дилемма была не в цифрах. Она была в людях. Остаться здесь — это стопроцентная, но отложенная гибель. Пойти за ним — это почти стопроцентная, но немедленная. Ее разум, ее суть, все, что делало ее Эларой, кричало, что нужно выбрать отсрочку. Что нужно искать третий вариант, торговаться, ждать.

Но она посмотрела на Алекса. И увидела то, что не укладывалось ни в какие расчеты.

Это был не тот сломленный, паникующий гений, который несколько дней назад в истерике пытался перехватить у нее управление. Тот Алекс был рабом своей гордыни, своей веры в то, что он может все контролировать. Этот — был другим. В его глазах не было ни эйфории, ни азарта. Только спокойная, холодная уверенность. Он не предлагал им план, в котором он был богом. Он предлагал им выбор, в котором они все были смертными.

А потом она посмотрела на Кая. Мальчик все еще держал ее за руку, но его огромные голубые глаза были устремлены на Алекса. И в них не было ни капли страха. Только абсолютная, непоколебимая вера. Вера в то, что создатель их спасет.

И Элара поняла. Это была не математическая задача. Это был вопрос веры. Ее кредо о том, что все в этом мире можно измерить, купить и продать, столкнулась с чем-то, у чего не было цены. Доверие.

Она могла положиться на свой расчет и умереть. Или она могла положиться на этого изменившегося человека и… скорее всего, тоже умереть. Но умереть, пытаясь.