– Зачем? – нахмурился Аданэй.

Юноша нервозно рассмеялся.

– Ну так, чтобы привыкать потихоньку. Думаю, уже пора. Возвращаться туда, откуда пришел. – Он снова издал тихий, полубезумный смешок, и это как-то пугало. – А может, меня продадут или подарят кому-то. Чтобы не раздражал и не мешался.

– О, боги, – простонала Рэме, закатив глаза. – Какая чушь. Ладно, главное, ты жив и в порядке. В относительном. Я иду спать.

И она и правда ушла, даже не попрощавшись. Вильдэрин уселся на свою кровать, провел ладонями по лицу и встрепал и без того взлохмаченные волосы.

– Нет, правда, – спросил Аданэй, – зачем ты туда пошел?

– Да я не намеренно, – слабым голосом откликнулся юноша. – Просто наткнулся на Уиргена, а он заметил, что со мной… что со мной не всё ладно, не захотел оставлять в одиночестве. Привел туда, и мы сидели, я что-то говорил, не помню что. И я пытался напиться, но мне не удалось... Меня просто сморило от вина, я там на тахте и уснул, потом проснулся, пришел сюда... Я ведь в последние дни не спал толком, вот и… – Он махнул рукой и, как есть, в одежде, опрокинулся на кровать и закрыл глаза.

– Так поспи сейчас… – пробормотал Аданэй, предсказуемо и со всей остротой ощущая свою вину перед ним.

Очень скоро юноша его возненавидит, но до тех пор Аданэй еще может сделать для него хоть какую-то мелочь. Хотя бы стащить запыленные замшевые ботинки с ног и укрыть его покрывалом.

***

Лиммена сознавала, что повела себя с Вильдэрином жестоко. А ведь ей было с ним хорошо, и он совершенно точно не заслуживал такого дурного обращения. И речь даже не о ее резких словах там, на озере – все-таки в том случае он и впрямь допустил оплошность. Нет, речь о предыдущих неделях. Сейчас, когда тягостные сомнения покинули душу Лиммены, а сердце наполнилось радостью и сладким волнением от новой влюбленности, она с ужасом представляла, что довелось испытать юноше и как его, должно быть, терзала неопределенность и непонимание, в чем же он провинился перед ней, раз она так долго не желает его видеть. И прямо сейчас, скорее всего, его по-прежнему мучил этот вопрос…

Вчера, в роще у озера, отдаваясь чужим рукам, губам и воле, царица забыла даже себя, не то что наложника, теперь уже бывшего. Айн напомнил о нем. Перед самым расставанием спросил:

– Что ты намерена делать с Вильдэрином?

Ее голову все еще окутывал приятный туман, и не хотелось думать ни о чем, кроме следующей встречи с золотоволосым невольником, опасным, как похититель сердец из той легенды.

– Ничего, – прошептала она. – Я ничего не стану с ним делать, если ты о наказании.

– Я о другом.

– Ответ все равно тот же, – засмеялась она. – Ничего. Вильдэрин умный юноша и скоро сам все поймет.

– А до той поры мне лгать ему? Улыбаться, прислуживать – и лгать? Даже то, что случилось сегодня… Надо было сначала сказать ему. Но я поддался чувствам, и то моя вина. Но больше я так не хочу. Я скажу ему. Или ты это сделаешь?

Тогда она ничего Айну не ответила, но понимала, что правильнее будет самой поговорить с Вильдэрином. Хотя бы показать ему, что не злится, и что благодарна ему за его любовь, и что дело вовсе не в нем…

Но вот, теперь она стояла перед дверью его покоев и медлила, желая отсрочить минуту, когда придется столкнуться с чужой болью. Она всегда это ненавидела.

Вздохнув, наконец толкнула дверь – и открыла. Сначала увидела Айна, его золотые волосы и чудесные глаза – отерхейнец стоял прямо напротив входа – и губы ее невольно расплылись в глупой улыбке. Но тут же она взяла себя в руки, улыбка исчезла с лица. Лиммена указала головой и глазами на дверь, и Айн, тотчас же все поняв, с поклоном вышел.

Вильдэрин стоял за скамьей у окна, сбоку от входа, поэтому она заметила его не сразу, как вошла. Он поклонился, и теперь смотрел на нее широко открытыми глазами, в которых плескалось все то, что она и опасалась увидеть: боль, обожание и безумная надежда.

Лиммена шагнула к нему, и он вышел из-за скамьи и тоже шагнул к ней навстречу, и отчаянная надежда в его взгляде разгорелась ярче. Надо было скорее погасить ее.

– Вильдэрин, – заговорила царица, – вчера я была сурова с тобой и жалею об этом. Ты совершил проступок, но я могу понять, в каком состоянии ты находится и что ты, возможно, не сознавал… – Она прервала саму себя, потому что выходила какая-то глупость, какая-то сухая бессмыслица. – Вильдэрин, – попробовала она еще раз. – Мне жаль. Мне было хорошо с тобой, и ты ни в чем не виноват, и я не должна была изводить тебя ожиданием все эти дни, и я должна была сказать тебе все это раньше. Я благодарна тебе за твою любовь и нежность, хороший мой, это правда. Но на этом, увы, всё.

Надежда растаяла в его взгляде, и он побледнел, даже на смуглой коже это было заметно.

– Я понял, Великая, – выдавил он. – Я уйду, конечно… Только, если позволишь, возьму кое-какие вещи и… и покину эти комнаты.

– О нет! – покачала она головой. – Это вовсе не обязательно, я не гоню тебя отсюда. Ты можешь и дальше оставаться в этих покоях. А если хочешь, я могу даже приобрести для тебя дом в столице, и ты сможешь жить там.

Он вдруг улыбнулся печальной, понимающей и оттого как будто даже чуть насмешливой улыбкой.

– Ты хочешь отблагодарить меня, Великая, я знаю, но все равно для меня это выглядит так… так, словно… – он мучительно пытался то ли подобрать слова, то ли отважиться их произнести. Наконец выпалил: – Так, словно ты пытаешься откупиться от меня! Не надо этого, прошу! Я любил и люблю тебя не за эти покои и не за золотые браслеты с ожерельями!

– Я знаю, – тихо ответила Лиммена и подошла ближе. – Знаю, мой хороший. Но не будет беды, если ты и правда здесь останешься.

– Но что мне здесь одному… – начал он и спросил: – Айн тоже сможет остаться?

Лиммене пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляда. Нет уж, об этом она должна сообщить юноше глаза в глаза.

– Нет. Айн будет жить в других покоях, – медленно произнесла она. – В своих покоях.

– О! – воскликнул Вильдэрин. Опустил голову, снова поднял и повторил: – О!

Юноша все понял, конечно. И в тот момент, когда он понял, она увидела, как меняется выражение его лица. Исчезает, прячется в глубине глаз боль, губы застывают в учтивой полуулыбке, едва уловимо меняется наклон головы, и теперь весь его вид становится холодно вежливым. Она знала, что он так умеет, и понимала, что отныне именно таким и будет его видеть. Безупречно почтительным и отчужденно услужливым невольником. Сдержанным и обходительным. Больше никакой открытости и той уязвимости перед ней, которая чаще умиляла ее, но порою раздражала. Что ж, пожалуй, она будет скучать по прежнему Вильдэрину…

– Великая, если ты позволишь, я попрошу господина Уиргена найти мне занятие по душе и спущусь жить в общую залу. – Речь юноши тоже изменилась: ровная, бесстрастная, плавная. – Одному мне здесь все равно делать нечего.

– Ты мог бы взять себе нового слугу, чтобы не находиться в одиночестве.

– Прости, Великая, боюсь, мне сложно будет заново привыкать к новому человеку. Потому я и прошу твоего позволения покинуть эти комнаты и уйти к другим. Среди них есть друзья моего детства и, возможно, они еще не забыли того меня, которым я был. Но, конечно, если ты велишь остаться и взять слугу, я не посмею перечить и с покорностью приму твою волю.

– А ты, оказывается, умеешь быть жестоким… – безотчетно пробормотала она и усмехнулась. – Не даешь и шанса загладить вину. Ладно, спускайся в невольничью залу, если так этого хочешь. Но эти покои пока останутся нетронутыми: на случай, если решишь вернуться. И еще: если вдруг что-то понадобится, какая-то помощь…

Она помедлила, и юноша закончил вместо нее:

– Да, я сразу же обращусь. Благодарю за милость, Великая.

Она знала, что не обратится и ни о чем не попросит. Но ей вдруг очень захотелось хотя бы на мгновение еще раз увидеть его прежнего. Она протянула к нему руку и коснулась пальцами щеки.