— Пошли, пошли. Нервный заяц.

      Наши куртки громко зашебуршали в стенах девятого этажа. Эта лестничная площадка была спокойнее, чем на шестом, какая-то вся сонная, тихая, совсем-совсем безмятежная. Даже людских голосов за дверьми не слышно, одно лишь мёртвое подъездное умиротворение в ярко-зелёных стенах.

      Мы с Тёмкой очутились в углу лестничной клетки у самой двери, ведущей на общий балкон. Ногами я чувствовал, как через щель в наш тёплый уют просачивался свежий морозный воздух с улицы.

      Он всё пытался безнадёжно зацепиться своими пальцами за ровную стену, спасаясь от моего наглого напора. Его ледяные руки соскальзывали, Тёмка закрыл глаза и тяжело задышал, совсем расслабился и весь прижался к стене. Всё тело вдруг прострелило его жгучим теплом, я едва сдержался, чтобы не издать ни звука. Лишь тихо шаркнул ногой по скользкому подъездному полу, прижал Тёмку к себе посильнее и будто через две плотные куртки почувствовал грудью жар его дрожи.

      — Не больно? — я спросил его шёпотом, а сам вдруг понял, что каким бы ответ его ни был, он для меня ничего не изменит, как бы эгоистично это ни звучало.

      — Нет, — он ответил на выдохе. — Всё хорошо.

      — Извини, ладно?

      — Перестань.

      Весь подъезд вокруг меня словно задрожал в этой холодной ночи. Глаза будто сами сомкнулись, и всё тело скрутило пряностью этого сладкого мига, который он подарил мне в этих тёмно-зелёных наспех выкрашенных стенах. А руки будто сами вцепились в него крепко-крепко, на секунду даже подумал, что куртку ему разорву.

      Тёмка замер и на мгновение перестал дышать. Стоял и тихонько дрожал под лёгкими обдувами подъездного сквозняка. И щёки мои вдруг загорелись румяным пожаром, а сам всё боялся двинуться и посмотреть ему в глаза, замер в мёртвой тишине и совсем не шевелился.

      — Щас, погоди, — прошептал я ему и достал из кармана старые Олежкины бинты, размотал измятое красное полотнище и осторожно сжал в руке.

      — Аккуратно, ладно? — Тёмка сказал мне тихонько.

      — Да там моё добро только, не переживай, — я успокоил его, сделал пару движений, сверкнул перед ним белёсыми мокрыми искорками на бордовой ткани, смял бинты и запихал их себе в карман.

      Тёмка заскрипел ремнём на своих штанах, затянул его потуже, навалился на холодную стену и страдальчески вздохнул.

      — Всё хорошо? — я спросил его осторожно.

      — Да, — он ответил и смущённо улыбнулся.

      — Точно?

      — Точно.

      Я достал пачку сигарет и сказал:

      — Курить хочу. Пошли на балкон?

      — Пошли.

      И вдруг он заметил у меня в кармане квадратную плоскую коробочку с полуголой девицей на обложке.

      Удивлённо дёрнул бровями, выхватил её своими шустрыми пальцами и спросил:

      — Серьёзно? Ты зачем их купил-то?

      Я аккуратно сжал его ладошку, вытащил у него коробочку, убрал в карман и ответил:

      — Ну, просто… Чтобы… Чего ты уж прям, не знаешь?

      — Всё я знаю. А нам-то зачем?

      И он так широко заулыбался, совсем меня засмущал, заставил почувствовать себя самым последним дураком на свете.

      Я как-то виновато опустил голову и прошептал ему:

      — Да ладно, забей. Курить пошли.

      Я развалился на старых деревянных перилах общего балкона, и мой взгляд растворился в ночной январской тиши Моторостроя. Тёмка стоял от меня по правую руку, вроде даже и не мёрз, совсем не дрожал. Смотрел на спящий город с высоты девятого этажа, как маленький будто, разглядывал каждую машину, оставленную на белом полотнище дремлющего дворика.

      Заглядывал в сверкающий янтарь окон домов напротив, нарочно выдувал пар и смотрел, как он быстро тает в морозном воздухе. Я затушил сигарету об угол обшарпанной стены, швырнул бычок в бескрайнее снежное море под окнами и посмотрел на его добрую родную улыбку. В его счастливые карие глаза, которыми он вцепился в меня, чем даже немного засмущал.

      — Чего смотришь? — я спросил его и тихонько засмеялся. — Точно всё хорошо?

      — Да точно, точно, — и он вдруг тоже засмеялся. — Домой, может, пойдём? На улице холодно, а по подъездам сидеть… Зачем? У нас же дом есть. Всё равно тут все дела сделали.

      А потом замолчал, неловко опустил голову и пробубнил с улыбкой:

      — Ну, ты сделал.

      — Пошли, — сказал я, хлопнул его по плечу и открыл перед ним тяжёлую деревянную дверь на тугой пружине.

      Мы спустились с ним на первый этаж, вышли в трескучий мороз ночного двора, я замер на секунду у скамейки и осторожно осмотрелся. Достал из кармана алые бинты и швырнул их в мусорный бак. Оставил их там сверкать мокрыми белыми пятнами на самом дне среди смятых пивных бутылок и обёрток из-под шоколадок.

      И так перед Олегом вдруг стало стыдно.

***

      Из светлого и холодного подъезда с его облупленными зелёными стенами мы ввалились в нашу тихую квартиру, закрыли дверь и будто оставили весь этот трескучий мороз в другом мире. Я глянул украдкой на Тёмкино раскрасневшееся на холоде лицо, схватил его ледяными руками и шустро поцеловал в губы, чтобы хоть немножко его согреть, да и себя заодно.