Во мраке подъезда, в этот Новый год,

Бесследно растворишься, а мне завтра на завод.

      Струна ещё немножко помычала и наконец смолкла в холодной ночной тиши.

      — Как-то тоскливо получилось, да? — сказал я.

      Тёмка пожал плечами:

      — Да нормально вроде. Как раз под настроение.

      Я отложил гитару на диван и спросил:

      — А тебе тоскливо сейчас, что ли?

      — Немножко. Да.

      — Что так?

      Он долил себе остатки сока из мятой зелёной коробки, тихонько потряс каплями на самом дне, и поставил коробку на пол.

      — Да не знаю, — он пожал плечами. — Перед третьим туром волнуюсь, наверно. Ну а вообще, у меня всю жизнь январь и до самого марта-апреля всё как-то… Грустно, что ли. Типа, знаешь, Новый год закончился, праздновать больше нечего, ждать нечего, никакого волшебства, одно уныние серое, холод, слякоть.

      — Так в ноябре и декабре то же самое. Но ты вроде про это время ничего такого не говорил.

      — Вот именно. Там это всё как-то по-другому, что ли, ощущается. Как будто ожидание чуда всё как-то скрашивает, наверно? Даже не знаю.

      Взял и допил остатки сока, вытер моську рукавом и деловито шмыгнул.

      Я сказал ему:

      — На улицу, может, сходим? Воздухом подышим? Салюты посмотрим.

      — Пошли.

      В коридоре он зашуршал красной болоньевой курткой, натянул на свои большущие милые уши серую шапку и стал надевать ботинки, поглядывал на меня украдкой.

      — Так. Ну-ка, стоп, — я строго одёрнул его. — Чё это такое?

      — Чего?

      Я ткнул пальцем в его ноги в летних белых носках и спросил:

      — Вторая пара где? Я кому шерстяные носки принёс новые?

      И Тёмка так завозмущался, тяжело вздохнул и заныл, как ребёнок:

      — Да ну, блин, Вить, там минус двадцать всего.

      — Знаешь, как в армии говорят?

      — Да, да, чё-то там про ноги в тепле, знаю.

      — Молодец. Бегом надевай, понял? Опять болеть хочешь? Да, да, я помню.

      — Вить.

      — Надевай, надевай, давай шустрей. Щас маме твоей иначе позвоню.

      Свесил нос и пошёл в комнату за носками, а я стоял в дверном проёме, весь уже взмок в своём пуховике и недовольно мотал головой. Вот ведь хулиган какой, а. Он вышел из комнаты, зашлёпал по сморщенному линолеуму своими лапками в тёплых вязаных носках и недовольно посмотрел на меня, будто отчитался, мол, доволен теперь?

      — Вот. Вот. Теперь не замёрзнешь. Трико надел?

      — Надел.

      Я подошёл к нему, нагло оттащил пальцами краешек его штанов, посмотрел туда и сказал:

      — Вижу. Вот теперь пошли.

***

      Громкий писк домофона убил подъездную тишину. Мы распахнули холодную металлическую дверь и вывалились с ним в трескучий январский мороз, вдохнули поглубже колючий сухой воздух, отчего Тёмка даже тихонечко прокашлялся, а морда его утонула в клубах густого пара.

      Старая бежевая хрущёвка из облезлых кирпичей будто трещала от этой зимней тишины, смотрела на нас глазами своих холодных окон, в которых теплились огоньки гирлянд и людского празднования. Вокруг невесомый гул воздуха. Без лая собак, без шелеста автострады, без салютных взрывов и свиста поезда вдали. Совсем ничего, только я, он, сплошной зимний холод, хрустящие переливы снега под ногами и спящие в пушистых ватных одеялах деревья и кусты сирени в палисаднике.

      — Тишина какая, обалдеть, — прошептал я и почувствовал, как по спине пробежали мурашки оттого, что я своим голосом уничтожил это ночное безмолвие спящего дворика.

      — Курить хочу, — я сказал ему. — За сигаретами прогуляемся?

      Тёмка так непонимающе глянул на меня и спросил:

      — Думаешь, что-то открыто? Ночью. Первого января.

      — Найдём, не ссы.

      И захрустел со мной рядышком по белому алмазному покрывалу, плыл со мной под сводами погибших до самого мая берёз и их чёрных обвисших веток. С одной такой ветки сорвалась страшная чёрная ворона, громко каркнула на весь двор и исчезла в оранжево-розовом холодном небе.

      — А я ведь так никогда не гулял даже ночью первого января, — сказал Тёмка и так заулыбался, будто я его не за сигаретами с собой позвал, а в парк аттракционов потащил. — Как будто все вымерли. Тихо очень, да. Офигеть.

      — Наслаждайся, заяц, — сказал я ему и засунул руки в карманы. — Такое раз в году только бывает.

      Мы с ним вышли к дороге, что рассекала весь Моторострой аж до самого химзавода. Дорога эта куда-то далеко-далеко за горизонт уходила и терялась в морозной дали среди девятиэтажных монолитных стен. И ни машин, ни автобусов, никаких случайных прохожих, лишь монотонное сияние глупого светофора на перекрёстке и вспышки гирлянд в окнах окружавших нас панельных уродин.