Света пододвинула к себе пачку с лапшой, подняла крышку, и воздух вокруг заискрился горячим вонючим паром.

      — Это не мамина домашняя еда, конечно, — сказала она и вилку взяла. — Но тоже пойдёт, да?

      Я открыл свой доширак, слегка обжёг кончик носа кипящим паром и ответил ей:

      — Пойдёт-пойдёт. Спасибо за подгон.

      На весь вагон с ней зачавкали и захлюпали, каждая петелька в казённых верблюжьих одеялах нашей лапшой, наверно, провоняла. Я оставил вилку в пустой коробке с мутным желтоватым бульоном на самом дне и прижался к стенке. Руки на брюхо сложил и громко вздохнул с довольной улыбкой.

      — Вот, червячка заморили, — Света пожала плечами и свою упаковку в сторонку отодвинула. — В армии, наверно, хорошо кормят, да?

      — Так уж. Пойдёт.

      — Не дошираком?

      Я заулыбался:

      — Не, не, не дошираком. Но его тоже ели, тоже покупали. Жрать-то всё время охота.

      — Это да, понимаю, — она грустно закивала и надела очки. — Сама, когда ночью в больнице у себя дежурю, чего только не ем, какой падалью только не травлюсь. Знаете, в каком отделении?

      — В гастро, что ли?

      — Да!

      Мы со Светой громко заржали и вдруг словили ядовитый взгляд бабулек неподалёку. Тут же себя одёрнули, прокашлялись и заткнулись. Друг на дружку ещё смотрели недолго и давились смешинкой. Света рукой махнула и закатила глаза, мол, пофиг на них, пусть сидят там, ворчат. Сами всю ночь трещат без умолку, бабульки эти.

      С едой в брюхе как-то полегче зажилось, и старая простынь изодранная будто шёлком стала, и воздух уже лёгкие не прожаривал, а будто нежно так теплом своим согревал. Чуть-чуть совсем, лето же, можно и погреться, зимой мёрзнуть надо.

      — Уважаемые пассажиры, скорый поезд с сообщением «Саратов — Верхнекамск» прибыл на третий путь, — объявил голос в громкоговорителе на станции «Возрождение». — Нумерация вагонов с головы состава.

      И снова всё замолчало, опять сверчки громко запели в ночной прохладной тиши вокруг нашего поезда.

      Я спрыгнул на перрон и громко потянулся. Сигарету достал и сладостно закурил в ласковых объятиях летнего ветерка. Скромное одноэтажное здание вокзала за невысоким забором утопало в рыжем свете фонарного столба. Только я и мужик из соседнего вагона, больше нет никого. Тоже, наверно, курить вышел. Шлёпками зашаркал и побрёл неспешно вдоль перрона.

      Я сел на деревянную скамейку и посмотрел в небо. Взглядом утонул в бесконечных звёздных мириадах. Синий густой дым выдыхал неспешно и глядел, как он таял на фоне редких алмазных переливов в тёмно-синей летней акварели.

      Красиво и кайфово по-настоящему.

      Одна лишь мысль о том, что всё лето ещё впереди, приятно травила сердце сладостным ядом. Не один его проведу, а в компании родной лопоухой души. Прохладно будет иль жарко — каждую ночь крепко-крепко обнимать стану, чтоб только не мёрз, чтоб не дрожал. Чтоб из кровати не вылезал и лишнее одеяло искать не ходил. Сам ему одеялом и печкой стану, заботой и трепетом его разожгу.

      В самом конце перрона послышались чьи-то негромкие шаги, кто-то тапочками зашуршал по сухому асфальту. Женщина в домашнем синем халате и с платком на голове стояла в конце следующего вагона и высматривала кого-то. А из поезда парнишка выскочил, высокий такой, подтянутый, тоже в тёмно-зелёной военной форме. Сумку тяжёлую на землю бросил и маму кинулся обнимать, поднял её невысоко над землёй и покружился с ней в тёплых семейных объятиях.

      И взгляд мой замер и сдох в этой бездушной прохладной тиши. Нос громко шмыгнул, а губы сжались крепким дрожащим замком. По груди колючий яд стал разливаться кипящей смолой, мерзко так и паскудно вдруг сделалось. И звёзды все с неба будто попадали колючими гвоздиками из стелек в дешёвых берцах. И сверчков всех в округе прибить мухобойкой вдруг захотелось.

      — Ай, сука, — вырвалось у меня, когда горячий пух с кончика сигареты пальцы ошпарил.

      Я швырнул окурок в мусорку, руки в карманы важно засунул и медленно зашагал в сторону поезда. В вагон ловко запрыгнул, ещё разок глянул в небесную гладь и исчез в зелёной железной туше. Опять в жару и запах газет провалился. Шёл по узеньким коридорам и все боковушки протирал своим кителем, шарахаясь от чьих-то пяток на верхней полке.

      Поезд тихонечко тронулся и опять зазвенел холодным железным стуком. Опять ветерок подул через форточки нежно и ласково. Словно не дул, а летним дыханием целовал приятно всех пассажиров в душной болтанке.

      — Лёша, лежи смирно, я сказала! — женщина в самом конце вагона процедила сквозь зубы и громко шлёпнула рукой по казённой простыни. — Все уже спят, ты посмотри на него, а!

      А мальчишка в красной футболке, лёжа под тонким покрывалом, развопился писклявым голоском:

      — Я уже спал один раз сегодня! Вы мне сказали, вот я когда два раза посплю, то тогда вот домой приедем!

      — Да, два раза, — спокойно ответил его отец и закивал. — Сейчас один раз поспишь ночью, а потом ещё раз ночью. И приедем.

      Пацан не успокаивался и ещё сильнее разнылся:

      — Я уже спал один раз, ещё один остался!

      Мама его отчаянно вздохнула, согнулась беспомощной закорючкой и посмотрела в окно. Поезд уже вовсю разбежался по рельсам и стремительно проплывал среди густой чёрной листвы. Совсем-совсем редко рыжие огоньки проносились за окошком, вагон тогда вспыхивал приятным бархатом, а потом опять проваливался в полумрак еле живых светильников в потолке.

      У самого выхода из вагона папаша взглядом со мной словился, ткнул в меня пальцем и сказал сынишке: