— А то я не понял.

      — Все эти наши подворотни, в которых мы выросли. Про красивое-то скучно писать, про красивое любой дурак сможет. Про лазурные берега Франции, про Альпы, про итальянскую Ривьеру, и как там двое познакомились. Господи, да там во всех этих местах такая романтическая атмосфера, что хочешь не хочешь, а влюбишься. В обоссанный столб даже влюбишься. Я мог бы и про Америку написать, я же там жил. Тоже будет красиво и пафосно. Написал бы, как там герой прогуливался по пляжам Санта-Моники с бокалом вина и с претенциозным видом размышлял о том, как он во Франции познакомился с тем молодым человеком, а потом они с ним ели круассаны и разговаривали про Баха, Бетховена, Моцарта. Потом пошли к нему в шикарный номер в отеле, который называется как-нибудь типа «Лё Жульен Де Пари», и там читали древнегреческие трагедии в оригинале.

      Я посмеялся над ним и сказал:

      — Тём, тебя куда понесло-то, а?

      А он и не думал останавливаться, специально дурацкий смешной голос сделал и начал кривляться:

      — Жю-жю-жю, мон пуа. А помните, мюсьё, как мы с вами загорали на пляже в Ницце, когда я приехал на ту известную «ле конференсион» учёных-философов-лингвистов и аналитиков субатомных частиц? Ну, ту самую, мюсьё, где я ещё хвастался, что разговариваю на пяти языках и занимаюсь редким и экзотическим видом спорта, который показывают в три часа ночи на двухсотом кабельном канале?

      Сам от себя такого не ожидал и стал ему подыгрывать, тоже голосом начал кривляться:

      — Конечно помню, мон шэр. Это ведь там я вам рассказал о своём шикарном отпуске в Швейцарии, где мы проводили раскопки древних статуй с маленькими пиписьками.

      Тёмка неловко захихикал в кулак:

      — Вить, в Швейцарии вроде таких статуй не находили. Это в Италии или в Греции.

      — Да пофиг мне, — ответил я и выкинул бычок. — Чего ты ещё от быдла ожидал? Никакой душевной утончённости у нас с тобой нет. Ты только это, рыгать тут не вздумай, ладно?

      — Не буду, — застеснялся Тёмка и тихонько хихикнул.

      Над вокзалом опять мелодия зазвенела, и приятный женский голос объявил:

      — Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на поезд номер двести девяносто три «Анапа — Верхнекамск». Нумерация вагонов с головы поезда.

      Я хрустнул коленями и поднялся, штаны сзади отряхнул и Тёмке протянул руку.

      — Уже уходим? — он спросил, глядя на меня снизу. — Минут сорок ещё ведь будем стоять.

      — В поезде лучше посидим, — я ответил ему. — Готов, что ли?

      — К чему?

      — К тому, что поедем домой.

      Он уронил задумчивый взгляд и замолчал. Сгорбился весь и не шевелился, ногами тихонько болтал над железной дорогой.

      — А мы в следующем году так катнём куда-нибудь? — Тёмка спросил меня осторожно.

      — В Иран? — съязвил я.

      — Ну Вить.

      — Когда захочешь, тогда и катнём, — я ответил ему и плечами пожал. — В любое время можем катнуть.

      — Мы же… Мы же так не в последний раз, да? Мы же ещё так будем? Будем ведь?

      Смешной и глупый. А такие вещи правильные говорит, самые точные струны души задевает, ни одной ноты фальшивой, всё строго и чётко. Как у солдата. У солдата глупого и ушастого.

      Я руку ему протянул и сказал:

      — Будем. Будем, конечно. Вставай давай. Пошли.

      Он схватил меня за руку и поднялся. Ногой вдруг случайно застрял между перилами и тапочку одну уронил прямо на крышу товарняка. Она прямо на угли приземлилась и в ту же секунду исчезла в их чёрном море, чёрной резиной слилась с чёрным месивом.

      — Так, пошли-ка отсюда, — сказал я, придерживая Тёмку за одну руку. — Пока нас менты не забрали.

      — За что?

      — Сидим тут с тобой, тапочками на пути сыпем. На-ка.

      Я отдал ему свой правый тапок, он в него ногу засунул и через переход вместе со мной зашагал. А я одним носком ступал по холодной земле, каждый камешек кожей ощущал.

      — Извини, — Тёмка сказал негромко и посмеялся, глядя мне под ноги. — Хочешь, я тебе отдам, а сам в носках пойду?

      — Иди уже, господи. А то ещё и эти уронишь.

***

      Дверь купе громко треснула и опять заточила нас в духоте, в соевых ароматах лапши и запахе биотуалета через стенку. Я похлопал по пыльной решётке кондиционера над самым окошком и рукой провёл по наклейке со снежинкой рядом со знаком с перечёркнутой сигаретой.

      — Не-а. Не пашет, — сказал я Тёмке. — Когда поедем, тогда и заработает.

      — Да ладно тебе, — он сказал мне и вжался в подушку. — Садись пока. Отдыхай.

      Тётка за окном совсем не смолкала, трещала в динамиках почти что без умолку, голосом своим звенела после короткой мелодии. Люди после каждого её объявления будто ускорялись, будто быстрее двигаться начинали, колёсами чемоданов шустрей крутили.

      Тело колбасило от какой-то фантомной качки. Вроде лежишь, в потолок железный смотришь, а чувствуется, будто по волнам скачешь, будто поезд по рельсам плывёт. А за окошко посмотришь — на месте стоим, Ростов-на-Дону вдалеке где-то виднеется за забором и тётка без остановки всё трещит и о посадках и отбытиях поездов всем сообщает.