— А я кто, Вить?

      Я посмотрел на Тёмку, сигарету губами зажал и потрепал его по голове.

      — Ты? А ты у меня заяц.

      — Зайца ведь в мультике не было, — он сказал расстроенно.

      — Зато в моём мультике есть. Всегда будет.

      — А Острозуб кто?

      — Кто-кто? — я пожал плечами. — Джимми твой. Знаешь, как меня в тот раз цапнул, когда я у твоей мамы ночевал? Зубищи-то у него какие, обалдеть можно.

      Тётка по громкоговорителю опять о посадке на скорый поезд объявила, снова вокзал пронзительным писком наполнился. Зелёные железные туши побежали по рельсам под нами и исчезли далеко-далеко, где вокзал как будто ещё не заканчивался, но зато город уже начинался.

      — Мне сегодня мама приснилась, — сказал я тихо и выдохнул дым. — Первый раз, представляешь? Никогда раньше не снилась. Сколько ни просил.

      — И что она? Что-то говорила?

      — Нет, ничего. Красивая такая сидела. Как будто на море с ней собирались ехать. А в шкафу форма висит. Вроде каникулы, а как будто в школу идти надо. Так ещё идти не хотелось, знаешь, прям кошмар. Совсем ничего не понял, — я посмотрел на Тёмку и тяжело вздохнул. — И почему ты такой спокойный после этого своего проигрыша тоже никогда не пойму. Извини, что напомнил.

      — Да ладно уж, — он ответил и ещё больше стал ногами болтать. — Я даже научился этому радоваться, какие-то положительные моменты находить.

      — Это как?

      — Да не знаю, как объяснить. Ладно, попробую. Помнишь, в «Земле до начала времён» сцена была, когда… — он вдруг немножко замялся, с силами весь собрался и продолжил: — Когда у Литтлфута мама умерла. Он ходит, грустит. «И остался он в этом мире один-одинёшенек», как сказали в моём любимом переводе.

      Я посмотрел на Тёмку, на его сверкающие родные глазки в переливах холодного света, парочку мокрых кристалликов поймал в его задумчивом взгляде и шёпотом ему ответил:

      — Помню.

      А Тёмка продолжил:

      — Он потом ещё к тени подбегает, думает, что это его мама. А это его тень. А потом он лежит рядом с гнёздышком маленьких летающих птерозавриков, которые вишню едят. И один птерозаврик к нему подходит и… видит, как он грустит, и вишню ему даёт. На, мол, покушай, не грусти. А Литтлфут не ест. Помнишь ведь?

      Сижу, слушаю его и чувствую, как сигарета уже до самого корня сгорела, надо хотя бы пепел стряхнуть, а рука будто боится шелохнуться.

      — Помню, — сказал я.

      — И вот даже эта сцена, Вить, маленькая такая, глупая немножко, очень-очень простая. А она меня столькому научила. Я же раз двести этот мультик смотрел, когда мне было шесть лет. Так всё и запомнил. Что нужно помогать, если кому-то помощь нужна. Если видишь, что кто-то грустит, если видишь, что кому-то плохо. Как Литтлфуту. Понимаешь, да? Вишенку протягивать всегда нужно. Этому и научился. И пусть жизнь меня крутит-вертит как хочет, а я всё равно так буду поступать. Понял?

      Тёмка вдруг рукой махнул и сам над собой посмеялся:

      — Ладно, чушь какую-то опять сморозил.

      — Нет, Тём. Не чушь. — я накрыл его руку краешком олимпийки, свою ладонь под неё просунул и аккуратно и незаметно для проходящих мимо людей его погладил. — Ты у меня, значит, тот птерозаврик? Да?

      — Не знаю, — он засмущался. — Тебе виднее.

      — А я Литтлфут?

      — Нет, — сказал Тёмка и резко дёрнулся. — Прости, я не это хотел сказать.

      — А кто я?

      — Нет, нет, точно не он, Вить. У него же… мама… я не хотел, прости.

      — Да. Мама у него умерла. Правильно. А у меня нет, что ли?

      Он голову опустил и тихо шмыгнул:

      — Просто нехорошо так сравнивать. Прости, я правда не хотел.

      — Нет. Ты всё правильно говоришь. Свою правду ушастую рубишь. Так только ты можешь, и никто больше.

      Он под олимпийкой ещё крепче мою ладошку сжал, дрожью своей поделился и сказал:

      — Это те самые поучительные моменты, которые лекций тебе не читают. Которые учат и с нами по-своему разговаривают. Которые на всю жизнь в сердце прописываются.

      — Вот про это в своей книге и напишешь. Ты ведь будешь вторую писать?

      — Не знаю. Может быть. А про что? Про себя-то уже всё, что можно, написал. Про тебя было бы интересно, но… — он немножко прокашлялся. — Про тебя только ты сможешь хорошо написать. Подумай об этом, ладно, Вить? Ты мне всё накидай, расскажи, мысли там свои, идеи, истории. А я тебе помогу оформить.

      Я засмеялся:

      — Правда, что ли? И что, тоже будешь там от моего имени, от моего первого лица петь оды панелькам и нашему району? Будешь писать, как там заря расплескалась в отражении скелетов скамеек?

      — Ну Вить, — Тёмка разнылся, а сам всё равно засмеялся.

      — И как ведь загнул, а. «Скелеты скамеек». Я, когда прочитал, чуть со стула не упал. Подумал, чего? Это как так вообще?

      — Я просто пытался всё это романтизировать.