Стоя ко мне спиной, снимает полотенце и отбрасывает на кровать. Крепкие ягодицы вызывают во мне уже совсем неуместное смущение. Мамочки, я схожу по нему с ума. По его телу и ласкам. И мне всё мало.

Обвожу сухие губы таким же сухим языком. Сглатываю несуществующую слюну. Гортань дёргается, стараясь протолкнуть что-то в желудок. Низ живота стягивает лёгкой пульсацией. Между ног становится мокро.

— Не смотри так, Кристина. — сухо высекает Дикий.

Непосильного труда мне стоит оторвать взгляд от созерцания его голой задницы и поднять к повёрнутому на меня лицу. Несмотря на тон, и губы, и глаза обличающе улыбаются. Кровь приливает к моим щекам. Язык продолжает бесполезные попытки смочить горящие губы. Сердце подкатывает к горлу, расколачивая по пути всё к чертям.

— Как? — толкаю звуками воздух.

Его брови ползут вверх. Улыбка становится шире. Глаза скатываются к моим дрожащим пальцам, судорожно тискающим одеяло чуть выше груди. Его дыхание стремительно рвётся и тяжелеет. Грудная клетка высоко вздымается и застывает. Ноздри раздуваются.

— Как будто хочешь меня съесть. — скрипит его голос.

— А я хочу. Всего тебя. Поглотить. Сожрать. — бомблю незнакомыми для меня интонациями. Что-то в моём голосе ломается и перестраивается. Как и в теле. В организме. В мыслях. В чувствах. Я смелею и меняюсь до неузнаваемости. — Целиком, Андрюша.

Он, сжав в руке Пашкины шорты, которые собирался надеть, опускается коленями на кровать и подползает ко мне. Губы застывают на расстоянии вдоха. Его запах вперемешку с сандаловым гелем для душа раздражает рецепторы.

— И где моя скромная краснеющая стесняшка? — хрипит низко, словно голос проседает.

Перестаю мять плед, давая ему упасть вниз. Чёрные провалы курсируют за ним, касаясь твёрдых сосков и потяжелевшей груди. Но слишком быстро возвращаются к моему лицу. Коннект даётся сложно обоим. Сбои в работе лёгких и сердца становятся продолжительнее и заметнее. Накрываю ладонями его щёки и проваливаюсь в тёмную бездну.

— Она здесь. Только выросла. Стала женщиной. Твоей женщиной. И она не хочет краснеть и шарахаться от своего мужчины. Она хочет быть достойной его.

Андрюша ловит прядь моих волос. Пропускает сквозь пальцы. Снова ловит. Прижимает к губам.

В волосах нет нервных окончаний. Ими нельзя чувствовать. Но я чувствую. Как касается, как гладит, как целует.

Дикий подаётся вперёд. Упирается лбом в переносицу. Наши дыхания смешиваются.

— Она больше, чем достойна. И я не хочу, чтобы она менялась и ломалась. Прогибалась немного, училась подстраиваться — да. Но не старалась стать кем-то другим. Я люблю её такую. Бешеную, психованную, иногда злую и бесящую, иногда стесняющуюся и заливающуюся краской от своих и моих действий и слов, иногда смелую и наглую, нежную и ласковую. Я люблю тебя, Кристина, такой, какая ты есть. Даже в самом начале… Было уже. Сам принять был не готов. Паха видел, Гафрионов видел, а я боялся. Мы стремились друг друга задеть побольнее. Когда я сбежал за тобой в день приезда отца, хотел доломать. Но когда увидел, как тебе больно, впервые шевельнулось какое-то понимание. Взводный потом донёс уже доступнее. — уголки губ дёргаются в невесёлой усмешке. — Ты была для меня под запретом. Табу. Я прекрасно понимал, кто ты и кто твой отец. И не забывал, что я всего лишь обычный солдат. Ты привыкла к роскоши, а дать её тебе я не могу. Не сейчас. Мне двадцать, Крис. У меня всего один курс в институте за плечами. После срочки надо восстановиться в универе, закончить учёбу, потом работа. — я не понимаю, как с соблазнения мы дошли до откровений, но внимательно слушаю каждое его слово. Впитываю скрытое в них отчаяние и сомнение. И понимаю важность его слов. Поэтому слушаю, затаив дыхание. — И про Америку не забывал никогда. Ты правда готова отказаться от учёбы за границей в одном из самых престижных универов мира? От роскоши и власти, к которой привыкла? От своего города, дома, друзей? Ради меня, Крис, готова бросить всё и уехать в глушь, чтобы жить на съёмной квартире или в доме моих родителей среди братьев и постоянного шума? Пойти работать, потому что я не уверен, что потяну сам в таких условиях. Иногда придётся сводить концы с концами. Ты готова к такому?

Его взгляд пронзительно впивается в меня. Сердце сжимается в груди от тяжести его сомнений. Я летала в облаках и мало думала о возможном будущем. Но сейчас понимаю, что до возвращения в Америку у меня всего полтора месяца. До дембеля — три. Что мне делать? Слушать сердце? Или разум? Последний твердит мне научиться терпению, вернуться в Йель, стать успешным, востребованным дизайнером. А сердце… Ему плевать на всё это. И на деньги, и на власть, и на удобство. Оно просто хочет стучать рядом с любимым мужчиной. В богатстве и бедности, в радости и в горе… Лишь бы он рядом.

Рвано втягиваю воздух и только собираюсь сказать, как Андрей прикладывает пальцы к моим губам и просит безапелляционно:

— Не отвечай сейчас, Кристина. Подумай хорошо. Взвесь все «за» и «против». Время ещё есть.

— Это сложно, Андрюш. — выдавливаю вымученно.

— Я знаю. И не давлю на тебя. Просто и ты знай, что я хочу прожить свою жизнь с тобой. И хочу, чтобы ты понимала, на что соглашаешься, если выберешь меня. Я буду стремиться, зарабатывать, тащить, но всё это непросто. И я не имею права просить тебя отказаться от всего. Решать тебе. Я в любом случае приму любое твоё решение. — а я хочу наорать на него за свои негативные эмоции и мысли. Хочу ударить! Вцепиться ногтями в лицо и выть. Но понимаю правоту его слов. — Я люблю тебя до невозможности. И я желаю тебе счастья. Я хочу быть твоим счастьем. Но если ты поймёшь, что оно не во мне…

— Ты отпустишь? — шепчу необдуманно.

Он качает головой и тяжело, шумно вздыхает.

— Никогда. Я буду карабкаться вверх, пока не стану достойным тебя. И я вернусь за тобой. Докажу, что я лучший. Давай сделаем так. Не отвечай ничего ни сейчас, ни потом. Если ты шагнёшь со мной в поезд, то я буду жить для тебя. Если нет, то я всё пойму.

— Почему ты говоришь об этом сейчас? — непонимающе, едва не плача от лёгшими бетонной плитой на грудь слов, выталкиваю вопрос.

— Потому что теперь это уже не игры. Всё серьёзно. У тебя всего два пути. И тебе придётся выбрать. Я даю тебе время. Достаточно времени.

— Андрюша… — вырывается предательский всхлип.

— Только не плачь, маленькая моя. — обнимает, притягивая к себе. — Не надо плакать. Жизнь сложная штука. И поганая. Ты это знаешь. Я хочу провести свою с тобой. Хочу семью, детей, свой дом. Но всё это — только с тобой.

Подтягивает плед до самого подбородка, руками оборачивая моё тело стальным кольцом. Плотно смежаю веки и хватаюсь за его руки пальцами, словно он прямо сейчас уедет, исчезнет. А я не отпущу.

— Я тоже хочу с тобой. Всю жизнь. — лепечу, слепо мотая головой.

— Если хочешь, значит, уедем вместе. — голос ровный, но интонации слегка дрожащие.

Через какое-то время оба успокаиваемся. Я раскладываю по полочкам приоритеты, разбираю мысленные завалы, устроенные внезапным землетрясением. В какую-то секунду я ненавижу Андрея за этот ультиматум, но, стараясь мыслить трезво, нахожу в себе мудрость на не озвученную благодарность.

Всю мою жизнь у меня была только иллюзия выбора. Сейчас я сама могу решить, чего хочу на самом деле. И я решаю. Быстро и непоколебимо. Но, как он и просил, не озвучиваю своё решение. Я просто сяду с ним в этот поезд. И плевать на деньги и статусы. Счастья они мне не принесли, а Андрюша — да.

Подтягиваю его кисть к губам и целую костяшки. Он, вздрогнув, опускает на меня взгляд. Я улыбаюсь и шелещу:

— Я люблю тебя, Андрей.

Он склоняется ниже и оставляет на губах ласковый поцелуй.

Я иду в душ, закутавшись в плед, а Дикий на кухню заниматься завтраком. Мне хочется быть там с ним. Готовить вместе, как настоящая пара. Но мне срочно надо помыться от всех тех жидкостей, что намешались на моей коже. Собственная походка кажется немного странной, неловкой, неуклюжей. Будто ноги вместе не смыкаются. Между ними гаденько так тянет и побавливает. Не зря Андрюша настаивал на перерыве, а я слышать ничего не хотела. Я теперь тоже маньячка. И маньячу я по-дикому. По его телу, запаху, жару, тяжести, жезлу.