Думал о маме (как всегда, перед концертами в этой поездке). Возникла мысль ей позвонить, но почтамт был закрыт. Представил себе Бородинскую: у них там 10 часов; Пюхяярви… Тишу, верно уже ложатся или пьют чай. А вокруг — Вена. Пустоватые, уже разменявшие на вечер людей, красивые улицы. Просторно. Тихо. Чуть моросит дождик.
Дома вырезал и наклеил накопившиеся вырезки. В комнате тишина, немного грустная. Представил себе: что там Курт сейчас, все наши… зал сияющий, горячий… Спустился к «соседу» поужинать. По дороге осенило заказать телефонный разговор с мамой из гостиницы. И действительно: еще не успел поужинать, как прибежал старичок портье: Ленинград на проводе. Голос Клавы. Разбудила маму. Мама, конечно, только сама с собой и в себе: «Как проживу еще месяц без вас». Все же под конец: «Благословляю тебя». Когда уже заканчивал ужин, подошла хозяйка ресторана (она же мать «хозяйчика») с цветком в руке, подобранным рядом у подъезда отеля; это наши вернулись с цветами с концерта. Побежал к ним. Курт просветленный, освобожденный, Пономарев сияющий, довольный. Курт переоделся, после чего все отправились в ресторан.
23 июня.
Встал высланный, отдохнувший. Репетиция в 10. Кончили ее уже в первом часу (с 10 до 1.15 Шестая Чайковского; «Фигаро», которых я очень облегчил и снял по пульту в каждой группе струнных; потом с Ойстрахом, Шостакович по кусочкам).
Дома с партитурами. Спать лег в 3-м часу. Все идет спокойно, неторопливо, легко, не в пример 21-му, когда репетиция началась только в 12.30. Хорошо дремал, даже поспал. Л. ушла. В 5 часов выхожу в коридор, и радостно она из-за поворота навстречу. Как-то легко на душе, даже больше. Подсознательно: «завтра все будет позади!» Было в этом состоянии и вредное, мешавшее целиком отдаться предстоящему вечером. Но все встало на место; в 5.45 — ванна, принесли крахмальные рубашки; и вот, скоро наступающий вечер заслонил все: и «завтрашнее», и радостное, и встал стеной между мной и миром, как оно и должно быть… В 6.45 — машина. Около 7.30 Курт и Л. ушли из дирижерской в зал, в 7.40 — я вышел на пульт. «Свадьба Фигаро» сразу очень понравилась. Шостакович прошел исключительно. В антракте перед 2-м отделением я сидел в уголке, собирался с силами. Заглянул Гамсъегер (импресарио): «Was?» — «Die Schlacht ist schon gewonnen!» [Что? Бой выигран!]. После Шестой симфонии не сразу разразившиеся, но непрерывно растущие крики, топот, вызовы и пр., и пр., и пр.
Когда мылся и переодевался в боковушке около дирижерской, Л. не удержалась и к великому восторгу находившихся тут же Курта и Ежа начала припрыгивать, приплясывать, обниматься — не удержала радости. Пономарев, Еж, Курт — все вместе с нами в ресторанчик к «хозяйчику». Достали шампанское из ящика, подаренного нам Гамсъегером.
24 июня.
Проснулись — солнце! (Впервые за все время.) Завтракали во втором этаже у «уютной» кельнерши. В 11 отправились на концерт Бруно Вальтера (закрытие Моцартовского фестиваля).
На эстраде царит домашняя атмосфера. Оркестранты и хористы приходят, уходят, настраивают инструменты, беседуют, обмениваются поклонами с кем-то в зале. Дирижерское место окружено со стороны зала маленьким заборчиком. Долго почтительные аплодисменты вышедшему Вальтеру. Кланяется дважды, но очень скромно. Симфония g-moll Моцарта прозвучала со всем своим бездонным и необъятным подтекстом, до сих пор мной только предполагавшимся и услышанным сегодня впервые.
Второе отделение — Реквием. Просто, величаво, но моментами все же как-то «машинально». Нигде никаких точек над «і», просто поют, играют музыку… Общее впечатление сложное: тут и величие 80-летнего старца, и потрясение (вероятно) «последней встречей», и немного жуткое веяние чего-то уже не здешнего, частично ушедшего (не только уходящего… маска лица с живой глубиной черных глаз, кисть руки, желтая, точно из гроба…), и трепетность ситуации — юбилей Моцарта, Реквием, приход на пульт, с которым связан расцвет жизни…
С Л. зашли к нему в антракте. Мертвенно желтая рука на кресле. Испарина чела. Бледность. При всем том ни следа «автобиографических акцентов». Охотно разговаривает: о книге, которую пишет, о власти музыки, «призванной переделать мир» (!!!), о месте Природы в жизни человеческого духа… (??). Только в лице дочери Вальтера, высокой, пожилой уже дамы с черными отцовскими глазами, когда я ей сказал: «Сегодня большой день», что-то дрогнуло, и на мгновение исчезла холодно-любезная улыбка, а в глазах блеснула влага. После окончания очень долго длились аплодисменты, множество раз выходил старик, солисты, причем всем ритуалом поклонов весьма искусно руководил сам Вальтер; под конец вышедший несколько раз один, чтоб принять приветствия зала, в которых все же явно преобладала нотка почитания над непосредственным увлечением.
В антракте, а также после концерта, во время поклонов Вальтера, ко мне подходили многие из публики с просьбой пресловутых автографов; на фоне происходившего меня это возмущало и коробило.
После обеда в какой-то пивной (наш «хозяйчик» по воскресеньям закрыт) Л., Еж и Курт пошли гулять, я же отправился поспать. В 7.30 заехали за нами Гамсъегеры и повезли после большого круга над Веной по окрестным горам, лесам и виноградникам — в старинный кабачок в Гринцинге. (Так называется район в окрестностях Вены, населенный сплошь виноделами и виноторговцами.) Приехали уже в сумерках.
Вплотную у кабачка домик, где жил Бетховен; в кабачке — стол, могучий, отполированный десятилетиями, за которым мы расположились и за которым будто бы сиживал Бетховен; рога на стенах; древний пресс для винограда над головой, сделанный из цельного, почерневшего от времени толстого ствола; нарочито суровая сервировка: на тарелках куски кур, колбасы; местное золотистое вино в толстых стаканах.
Неяркий свет фонаря… немножко чадно. Во дворике за столами и столиками веселые люди; вьющаяся над головой густая, в пятнах-отсветах фонарей листва винограда; говор, смех. Картина старой Вены… Долго сидели. Я — с Гамсъегером, Л. — с его женой, довольный Пономарев, упивающийся окружающим Курт. Когда уходили и проходили опустевший дворик — гитарист, скрипач и аккордеонист у пустого столика играли нам песни старой Вены… Полная луна в листве. Уже поздно, домой.
Гамсъегер настойчиво уговаривает меня приехать в Вену весной 1957 года, поработать 3 недели с оркестром, сделать 6 концертов при трех программах…
25 июня.
День записи на пластинки. С утра появление почтительно обаятельного г-на Метаксаса — представителя фирмы. Л. проводила меня на запись и ушла по своим делишкам (были и в соборе). Заминка с технической частью. Начали в 12 часов дня. Закончили в 9 вечера. Хотя и были «страшные» минуты (например в финале 1-й ч. вдруг потерялся у «дерева» строй), но записали всю Шестую симфонию Чайковского, к удивлению и нескрываемому восторгу тонмейстеров и обоих «хозяев»: г-на Метаксаса и «frau Professor Schiller». Последняя все восклицала: «Es war eine Heldentat» [Это был подвиг]. Домой зато пришел мертвый. При моем появлении — радостные восклицания Жая. Умылся, передохнул; и опять все: Пономарев, заботливо привезший меня домой, Еж, Курт и мы — к соседу ужинать. Вновь — черное пиво, улыбающийся хозяин… Дома — мертвый сон.
26 июня.
В ряде газет — рецензии. В большинстве хорошие. В 10 часов — запись. Но несмотря на бодрость с моей стороны, ничего не клеится: в оркестре реакция на вчерашнее переутомление. Пришлось «подкалывать», говорить резкости. Записали с трудом 2 и 1-ю ч. Пятой симфонии Чайковского. На вальсе — сели на мель. В 5 часов ввиду безнадежности — закончил запись.
К тому же сильно разболелся живот. Дома лег в постель и погрузился в полудрему, полузабытье. Л. ушла к Курту. Проснулся в сумерках; в открытых окнах тишина, прохлада, резьба вечерних виноградных листьев. Скоро пришла Л. с Ежом и Куртом. Изливался им в возмущении на оркестр, на необходимость писать, на все вместе и порознь. Накинулся на Л. (она как-то сказала, что вот теперь, когда меня узнали в Европе, она «может спокойно умереть» — «ныне отпущаеши») за непонимание главного и основного. Потом читал Л. и Ежу (переводил, вернее) рецензии. Еж пытался мне втолковывать что-то о «религии» моих достижений… Ушел в 12 часов грустный: завтра улетает в СССР.
