У Л. тоже измученный вид: сильно устала вчера на прогулке и от вагонной качки. С нетерпением ждем Вену, где пробудем долго. Мечтается о хорошем отеле, ванне, комфорте, покое. Увы, неожиданности и разочарования были велики. Усталые, будничные, мы вышли в 4-м часу дня на перрон Вены и собрались, как всегда, без всякой помпы «распределяться», как вдруг появляется венский наш «хозяин» — антрепренер Гамсъегер с букетами цветов в сопровождении местного «отца города», представителей посольства, и тучи фотографов. Начались вспышки магния, торжественные рукопожатия, заиграл военный оркестр, выстроенный на перроне, и среди множества любопытствующих, аплодирующих венцев нас повели по перрону. Подскочил кто-то с микрофоном, и не успел я оглянуться, как уже говорил в этот микрофон какие-то слова, пожимал капельмейстеру в белом кителе руку и т.д. и т.д.

Посадили нас с Л. и Куртом в посольскую машину и повезли. Тут-то и начались злоключения: после всей помпы нас привезли в маленькую комнату, выходящую на шумный перекресток, с унитазом, отделенным от комнаты лишь занавеской, с какой-то коротенькой «сидячей» ванной и без ресторана… Оказалось — гостиница только что переоборудована из санатория, в Вене переполнение (конгресс, фестиваль) и получить что-либо приличное почти невозможно.

Смущенные «посольские» тем не менее отправились на розыски, а мы остались втроем и с Ежом (встретившим нас на вокзале) без шиллингов, инструкций и без багажа, в неизвестности, где кого искать, т.к. оркестр размещен будто бы в 10-ти различных гостиницах… Усталые, разочарованные, голодные (с одним утренним поездным кофе в животах) и злые мы сидели и ждали, пока не появился Саркисов, Пономарев, деньги и пока местная администрация не проявила доброй воли и, хоть и не очень охотно, предложила на выбор другие комнаты, такие же «лаконичные», но тихие, во двор. Этажом ниже была обнаружена ванная комната с большой ванной, возможность завтракать, глаженья фрака и белья и пр. и пр.

Пока, в ожидании устройства, пошли пообедать в ресторанчик, находящийся в доме, где и наша гостиница. Ресторанчик по первому разу тоже произвел неприятное, захолустное впечатление запахом жареного, темнотой, неприглядностью.

После обеда пошли пройтись. Ужинали где-то в кабачке, в дыму, чаду и гомоне. У меня разболелся живот, схватили спазмы; Л. тоже совсем как-то утратила равновесие, чего в такой мере еще с ней не случалось. Ночевали мы с ней в тихой комнате Пономарева, среди груды привезенных чемоданов (наших, Курта, Пономарева). Так как постель была одна, то бедному Жаю пришлось спать на диванчике…

20 июня.

Утром, высланным, нам все показалось отраднее, лучше. Кроме того, появилась возможность тихой светлой комнаты, просторной, с окнами в зеленеющий травкой и виноградными листьями по стенам дворик.

Решили никуда не уезжать, отказаться от посольских предложений, от «шикарных» и наверняка шумных гостиниц; здесь же оказалось на редкость тихо. И вообще, все оказалось приятным: и предупредительные горничные, и уютная кельнерша в столовой («…о, Шаляпин!»), и утюжка фрака, и возможность ванны, и хозяин соседнего ресторанчика, скоро включивший нас в число почитаемых и постоянных посетителей и сменивший холодность на приветливость, и кормивший нас очень хорошо и по-домашнему. Л. все еще не пришла в себя: никогда не забуду ее мученического лица, когда вновь возилась с чемоданами при переезде в другую комнату. Утром она и все куда-то ушли. Я остался один в пономаревской комнате и занялся аккомпанементом Моцарта (скрипичный концерт, A-dur). В 1 час дня вторично заказал себе овсяную кашу, а в 2 часа поехали на репетицию. Ехал с тягчайшим волнением, старался ничего не видеть. С 3 до 5.30 репетировал (4-ю ч. Пятой Чайковского, 2-ю ч., середину вальса, вступление к 1-й ч.; всю симфонию Моцарта и куски аккомпанемента). Акустика для репетиции трудная: все гудит как в бочке. Но, как всегда, инстинктивно оркестр быстро освоился, и уже вальс звучал вполне понятно. Вернулись — чемоданы уже в новой комнате. Я сел за партитуры, а Л. взялась за мытье и устройство. Вечером без нее (с Пономаревым и Куртом) поужинали у «хозяйчика» и прошлись немного по старинным улицам, тихим и безлюдным. Дома застали уже прибранную комнату, успокоившуюся Л., а цветы в вазах — на столиках и комоде.

В 11 час. легли в чистые, прохладные постели под «веские», но недушные одеяла и мягкие, пухлые перины, точно такие, как нарисованы у Буша в «Макс и Морице». Спали в тишине и покое сладко и долго: до 10-го часа утра.

21 июня.

Страшный день: концерт в Вене… встреча с совершенно особенной, прихотливо-старомодной, избалованной публикой… а играем Моцарта. На душе тяжко и заботливо.

Завтрак с неизменным, спасительным овсяным «poritch’eм» (живот все не в порядке), бритье и в 12 часов машина.

В дирижерской комнате мне предстоит встреча с Бруно Вальтером, репетирующим вплотную до меня. Недолго пришлось ждать: открылась дверь и вошел Вальтер, одетый в наглухо застегнутую черную курточку с белой полоской круглого воротничка. Те же черные, мягко светящиеся, глубокие глаза. Но 80 лет сказались: сутулина, под глазами мешки, желтая, восковая, будто неживая сухонькая рука.

«Maéstro! Вам надо отдохнуть». — «О, я не устал!» (Репетировал Реквием Моцарта). Встреча наша прошла тепло, с добрым флюидом с его стороны. Вспоминал свои приезды в Ленинград. Забыл, сколько раз там был: «О, в 80 лет уже трудно вспоминать, где побывал».

В ответ на мои страхи перед выступлением в Вене указал в открытое окно на Собор: «Вас ждет публика такая же, как этот город: лучшая, сердечнейшая во всем мире!» Очень одобрил программу. Сказал, что любит Четвертую и Шестую симфонии Чайковского (о Шестой сказал «бессмертная»), но Пятую меньше, «в финале — влияние Листа» (??!). На прощание пожелал счастья.

С 12.45 до 2 час. я репетировал: 1-ю ч. Пятой, полвальса, кусочки финала; 1-ю ч. Моцарта, кусочки финала и весь Концерт с Ойстрахом. Тревога души и тела усилились: остается очень малый интервал до концерта, который начинается в 7.30.

В 2.30 пообедали свежими и великолепными (вчера за ужином нам сосватанными) цыплятами. С 3.30 до 5.30 дремал. Л. уходила. В 5.30 постучала горничная: ванна. Еще немного полежал после нее, и в 6.45 — машина.

Состояние тягчайшее. Вдобавок очень болит живот. Как при всем этом начать беззаботный B-dur Моцарта? Переполненный, блестящий позолотой длинный зал; публика и ложи тоже вокруг оркестра, как было в Женеве; теплый прием. Моцарт удачно — успех. После концерта овации и, как Еж говорит, «нескончаемый вой», автографы, фотографы, цветы; «триумф» — как говорили многие.

Дома — абсолютно выпотрошенный. Пономарев с бутылкой сбегал к соседу за чаем. Посидели… Курт — спать: завтра его репетиция. Не спал до 4-го часа.

22 июня.

Встали в 9 часов. Как бы там ни было, что бы потом ни писали газетчики, — все же гора с плеч, и у публики несомненный успех. Во всяком случае, жить легче, чем вчера…

Посидел с партитурами. В 12 зашли с Л. за Куртом (он во втором этаже) и поехали на репетицию. К великому счастью, погода продолжает стоять прохладная и пасмурная. В 1.30 Курт закончил репетицию. Поехали домой. Перед обедом вверх по соседней улице прошли до часовщика, Л. отдала часики, капризничающие с 1-го дня покупки в Зап. Берлине. Обед у приветливого «хозяйчика», поздравляющего с успехом и хорошей «критикой». Газеты. Неизбежный шок, потом анализ, и убежденность восстанавливается. Но все же… неприятно.

После обеда Курт — спать, Л. — на маникюр. Я — записал дни. Скоро пришла Л. в слезах: заодно с маникюром ее убедили «причесать» голову. Потом появилась официантка, принесла чай, восторгалась концертом, который слушала по радио (!), служитель, принесший из утюжки костюм, — тоже (!).

Зашел Пономарев. Перевел ему газеты. Поговорили; он очень обозлился на «ситуации» Вены… Конечно, после вчерашнего концерта и его уровня даже мелкие укусы чувствительны… даже несправедливые… В 6.45 поехали в зал. Сидел с Куртом в дирижерской, пока его не повели «на эшафот» (беседа с ним о его неуверенности и причинах ее: «шаткость» замысла). Когда раздались первые звуки «Бенвенуто», пошел пешочком домой. С угрызением думал о своем последнем разговоре с Саркисовым по поводу напутанных им часов моей завтрашней репетиции. По пути восстановил по возможности равновесие — ощущение Правдивости на завтрашний день: «как могу» и «с верой и убеждением».