Но не тут-то было. Заиграл наверху Ойстрах. Слышимость абсолютная. Играл долго и неумолимо. К счастью, забежал Пономарев. Решили, что перееду завтра в их гостиницу. Рано, совсем расклеванный, лег в постель, ослепительную, но, конечно, короткую и очень неудобную. Только задремал, вернулась Л.

24 мая.

Сразу после завтрака переехали в гостиницу «Адлон», помещающуюся вблизи Бранденбургских ворот, которые отделяют нас от загадочного мира «запада». Номер светлый, солнечный, обширный, комфортабельный, напоминающий Карловы Вары; с балкона вид на большой пустырь, где под развалинами открываются этажи подземной резиденции Гитлера; ныне развалины зеленеют густой травой и зарослями молодых деревьев. Из свежей, весенней чащи их льются песни черных дроздов. Тут же вблизи участок с уцелевшим массивным фундаментом, где стоял дворец Риббентроппа.

Сел на удобный диван, перелистал партитуры, наметил план репетиции.

В 12 часов сели в машину, отправились в Городской театр, где предстояло «работать». Нежный, розовато-желтый, нарядный зал. Прекрасная акустика. Удобная рассадка оркестра. Прогнал для освоения акустики «Франческу». Проработал Моцарта с повторением отдельных мест и, конечно, 2-й части; проиграли с Ойстрахом Шостаковича. Волнение мое на сей раз выразилось в замедленности каждого движения и речи. И только раз обнаружилось в выскочившей из дрогнувших пальцев палочке. Репетиция длилась с 2.15 до 4.45. Дома (примерно с 6 до 8) обстоятельно опять прошел партитуры. В сумерках после чая с Л., Лией и Куртом поехали навестить ее новую неправдоподобно игрушечную, чистенькую квартирку. На обратном пути заезжали в какой-то парк, где всей компанией, с шофером вместе, немного погуляли. Вернулись в темноте, легли и уснули как убитые.

25 мая.

Репетиция с 10.15 до 12. На «разминку» сыграли сюиту из «Раймонды», которая, кстати, включена в программу неизбежного, к сожалению, и опасного концерта 28-го в Западном Берлине.

Починил, на основании вчерашнего прогона, кусочки «Франчески», местечками поиграл Моцарта и сделал генеральную Шостаковича. Вначале чувствовал себя довольно спокойно, но постепенно захватило знакомое дрожащее, расслабляющее волнение, до отчаяния.

В 3-м часу лег спать. Подремал, но заснуть не мог. Началось частое сердцебиение, длившееся до выхода на эстраду. К тому же где-то внизу непрерывно гудела какая-то машина, сотрясавшая кровать и барабанные перепонки. Немного стало легче, когда она стихла, а помрачневшее душное небо разродилось могучей грозой с ливнем, широкими громовыми раскатами и бурей, но не намного. Когда в театре Л. ушла в зал, я остался один с чувством полной беспомощности и сердцем, выскакивающим из горла…

Но вот пришло Чудо и этого вечера: я пошел в уборную. Было распахнуто окно. За ним простиралась высокая, покойная пелена неба. «Как спокойно… какое спокойное небо», — сказалось невольно вслух. И вдруг узнал я в покое этого неба тот покой и то небо, что открылось глазам князя Андрея, когда очнулся он, раненый, на Бородинском [Аустерлицком] поле… Дальше: по пути на сцену бросился в глаза мигающий, настойчиво повторяющийся световой сигнал: «ruhe, ruhe, ruhe, ruhe, ruhe…» [спокойно].

С этими двумя впечатлениями я и вышел за пульт в переполненный, тепло встретивший зал. Моцарт удался сверх всякого ожидания, после «Франчески» (в которой очень бдительно пришлось рассчитывать силы, иначе их не хватило бы) — зал встал, как один человек, ну а после Шостаковича были долгие, очень долгие овации и много цветов.

26 мая.

Утром, с 10 до 12 репетиция Курта. Л. с Лией в бегах по лавочкам. Курт в основном прогонял и Бетховена, и Рахманинова. Бетховена, 1-ю часть, даже дважды. Оркестр, несмотря на вчерашний вечер, приличен. С репетиции пошли с Куртом, Лией и Л. пешком. Зашли в книжный магазин, переполненный прекрасно изданными и разнообразными книгами. Соблазнился на книгу с фотографиями зверушек и насекомых. После обеда с 3.30 до 7 очень обстоятельно занялся партитурами к 28-му. На наших необъятных кроватях в это время Л. с Ежом разглядывали мою новую книгу и беседовали о нелегкой ситуации Ежи в поездке, непонятно почему созданной Пономаревым.

В 9-м часу поехал с Пономаревым за город, где размещены оркестранты. Провели общее собрание с «профилактикой», касающейся их поведения на репетиции 28-го в «мире капитала». Вернулся поздно. Очень плохо спал.

27 мая.

В 11 час. утра (!) — концерт («Matinée» [утренник]) Курта, прошедший очень хорошо. Рахманинов понравился. Я же чувствовал себя очень плохо: готовятся желудочные спазмы, предвестники коих ощущаю уже не первый день. После обеда просидел дома с 4 до 6 с партитурами и обдумывал план завтрашней, очень трудной репетиции. Репетиция дана одна, длительностью в 4 часа; надо успеть все, как успеть, не замучив себя и оркестр? Хотел было просидеть вечер дома, в покое, но как-то машинально отозвался на предложение Л. и поехал за город (к месту, где живет оркестр). Это была редкая мука: разыгрались боли, тошнота, разразились спазмы. Еле дождался дома, лег с грелкой. Мои вызвали доктора. Жай, бедняга, сама мается с желудком — и вся в испуганных глазах… Как справлюсь завтра с четырехчасовой репетицией и концертом?? Одно получилось удачно: умаянный, я крепко заснул и проспал без просыпу всю ночь.

28 мая.

Будильник прозвонил в 8 часов. В 9.15 выехали в «западный мир» на шикарной, лоснящейся машине лоснящегося импресарио Цёллера: сам за рулем, желтые перчатки, «полные лады» с проверяющими пропуск полисменами.

Долго крутились по многолюдным, нарядным улицам среди хаоса цветастых реклам, блеска витрин, неисчерпаемого многообразия автомобильных марок. Солнечно. Очень тепло. Многозначительным напоминанием тут и там высятся молчащие остовы разбомбленных зданий, куски обглоданных, закоптелых стен. Как ни странно, но при взгляде на них становилось покойнее, как-то мудрее…

Прибыли. Зал — громадный цивилизованный сарай. Чувствуешь себя не то в Нью-Йорке, не то в клубе им. Капранова. Акустика плохая, ватная, освещение тусклое, теснота на эстраде. С 10 до 10.40 приспособлялись, пересаживались… С 10.40 до 1.40 (с 20-минутным перерывом) репетировали: тщательно прошли всю Пятую симфонию (прогон части, доделки, следующая часть и т.д.), проработали места «Раймонды», проиграли подряд, вспомнили отдельные куски «Франчески». Оркестр держался до 12.30. После антракта раскис. Пришлось сказать несколько резкостей. Устали очень, но, правда, в меру. Но подложечка дает себя знать. Дома, после обеда мельком перелистал партитуры (нет сил). Лег спать. Было тихо. Удалось подремать. Обычного волнения нет совсем; причина, вероятно, в программе и в отсутствии сил: «сколько можно!», а также в специфике задачи «завоевать запад» и связанной с этим опасностью и риском; особая трудность условий (акустика) и их неизбежность создали странное спокойствие, фаталистическое безразличие, с некоторой толикой даже вызова. Тревожило, главным образом, физическое состояние: хватит ли сил, не подведет ли живот. И тревожило очень. И в общем, было, конечно, не весело: предстоял некий Рубикон. В итоге все произошло так: когда вконец растерянная, с дрожащей душой ушла от меня Л., меня минут за 10 до выхода вдруг вырвало. Стало легче физически. И вот в сочетании с отсутствием волнений, сознанием великолепного состояния оркестра, а также очень моим удачным дирижированием, — вновь был полный триумф, едва ли не больший, чем 25-го. Пожалуй, даже более «веселый» и значительный: были крики, стоящий зал, долгие вызовы, цветы, вспышки магния, проводы автобусов с оркестрантами и т.д.

После концерта долго сидел у нас Пономарев и Саркисов. Но от пережитого ночь с Л. мы почти не спали: глядели на Большую Медведицу, в ночное небо, яркие огни Западного Берлина. На рассвете, когда Л. задремала, долго сидел и слушал свежие, как роса, нежные, тихие голоса пробуждающихся птиц. В 6 часов утра взял хвойную ванну, немного вздремнул; окончательно проснулся в 8 часов.