Домой пришел в 3-м часу. Машка в горестях, Иван отсыпается… Записал денек, подремал. С 5 до 6.30 вдоль прибрежных перелесков обошел весь черкасовский полуостров на лыжах. Вышел к Ипатьевскому дому. Зашел на крыльцо. Дрогнула душа, затопилось сердце, больно ожили воспоминания, «воспоминания воспоминаний». Но когда подошел, заглянул в заколоченное окно, увидел неподвижную сумеречную пустоту комнат, плотно настрого запертые двери, охраняющие ушедшее и застывшие в ожидании часа, — смолкло, склонилось все и во мне… Перекрестился… и пошел себе.

7 апреля.

День встал серый, угрюмый, ветряный. Скоро завилась поземка, пошел густой, косой снег; ветер усилился, поднялась метель, и в свисте ветра разыгралась снежная буря, завыл буран. Окрестности потонули в неприглядной, крутящейся снежной мути. Озабоченный Иван запряг лошадь — поехал в Нойторму выручать Машу, ушедшую туда еще рано утром со сметаной и творогом. Я тоже хотел было ехать на телеграф — отменить завтрашний приезд Л. с Леночкой, но, обдумав все, решил выждать, в крайности, свезу им завтра 2 полушубка, платки, как-нибудь доберемся.

Остался один в доме; сел в кухне с книгой; у меня в комнате, обращенной на север, холодюга, гуляет ветер, и сидеть невозможно. Скоро и в кухне стало холодно, выдувало последнее тепло. Принес дров, наколол растолок и затопил плиту, а в комнате Маши и Ивана — времянку. Поставил чайник и чугун с водой, чтоб не пропадал зря огонь. Очень скоро стало жарко, как в бане, чайник и чугун закипели, а снять их было нельзя, т.к. нет камфорок; и вот я, под свист и вой ветра в трубе, как Робинзон, терпящий бедствие на корабле, метался от одной печки к другой, мешал, подбавлял дрова, ронял на пол головешки, доливал холодной водой чайник, пытался задержать его неистовое кипение, промок, вспотел, как мышь. Пришлось переодеваться. В самый разгар туалета — ввалилась Горошиха, но, к счастью, не задержалась, опять убралась куда-то дальше в метель.

Наконец, около 3-х на дороге замаячили сани: приехали заснеженные, промокшие Маша и Иван. Скоро поспел молочный суп и гречневая каша, пообедали. Но опять в избе стало заметно холодать; ветер такой, что худенький, щелистый домишко ходит ходуном. Сидим. Бродим, как древние люди, поближе к очагу, в валенках, ватниках. Как подальше отойдешь, сразу становится зябко. Для довершения пейзажа Иван принес громадную лосевую голову (того самого лося, что вытаял из-под снега в перелеске), стал ее тут же рубить и разделывать на корм собаке. Маша затопила на сей раз русскую печку. От ее жарко полыхающего желтодымного зева — в комнате опять поплыло благостное тепло.

Так мы все и провели остаток дня в кухне; Маша закрыла трубу, забралась на теплую печь, Иван входил, выходил по каким-то своим делам. Пахло из печки теплом, распаренным крошевом, щами; капали редкие капли из рукомойника, тикали ходики…

Я с Фунтиком, свернувшимся на коленях, сидел, клевал носом, с надеждой поглядывая на окна, за которыми в сумерках по-прежнему трепалась на ветру береза и проносилась снежная муть.

После чая быстро разделся и забрался в постель, укрылся потеплей двумя толстыми одеялами и полушубком. Протопленная печь мало помогала: от окон тянет ветерком и морозцем… Долго не спал, слушал завывающие натиски ветра, шорох снега за стенами, постукивание антенны об угол крыши… С тревогой думал о завтрашнем путешествии, предстоящем Л., и болело и томилось за нее сердце…

20 мая.

Ночью с 19 на 20 писал ответы на накопившиеся письма. Сидел до 3-х ночи. В 9.20 вечера поезд на Москву. В купе вчетвером, с Куртом и Ежиком [Ежи Семковым]. В поезде очень холодно, одеяла тонкие. Ночью промерзли.

21 мая.

9.30 утра — Москва. На перроне никого. Позже — Галантер, Векслер, с машиной. Солнечно. Весна здесь много опередила Ленинград. Там еще не выклюнули листочки, тополя только-только выпускают сережки, а под Москвой изумрудная трава и зацветающие березы, бледно-палевые билибинские осинки, множество нежных желтых глазков примулы в траве. Проехали с Л. и Б. Шальманом в гостиницу. Оттуда я — к Пришвиной. К 1 час. на инструктаж и в министерство (к Михайлову) с Пономаревым, Куртом и Вильницем. Торжественные лица «коллекции марабу» и кисло-беспомощное «напутствие» министром Михайловым. «Бегом» на обед в гостиницу. Мусичка с Лютькой — хозяйки.

Спешно на вокзал. Оркестр толпой у входа в вокзал. Автобусы с вещами на площади. Цветы Т. Соболевой, Пономарев у микрофона. Ненастно, дождь. Погрузка и в 5.30 — отбытие на Берлин. Купе на 4-х. Договорились с проводниками и с Куртом и Ежом перебрались в международный вагон. Сразу полегчало, и стало легче дышать. Пономарев остался с Синицыной вдвоем в купе. <…> Перед сном пофилософствовали с Ежом в коридоре (о Есенине, природе, вылуплении стрекозы-«скачки» и сомнениях вокруг этой проблемы).

22 мая.

Около 1 час. дня — Брест. Тут уже сирень в цвету, каштаны, отцветает береза. В полях шагают аисты. Прилетели чибисы, стрижи, ласточки. Л. кормит нас всех неиссякаемыми запасами. Оркестранты на такси разъехались осматривать места. Мы — тоже. Но смотреть нечего: жалкие кучки домов, рассеянных по зеленеющей, сырой низине, уставленной вековыми ветлами. Много воды, какие-то протоки, озерки. В воздухе и на всем — дух и «слеза» минувших и грядущих бедствий. Даже природа за долгие годы не скрыла их. Ничто не скрыто наслоениями нового, все выглядит каким-то «расслоенным».

У одной кирки, мимо которой мы проезжали, толпа. Идет служба. Празднично одетые девушки. Оказывается, сегодня (в день переезда нами границы!) — Николин день. Тоскливо, несмотря на солнечный день. Через 3 часа тронулись дальше. Мы с Ежом пошли объясняться к Пономареву о формах участия Ежи в нашей поездке. Потом Еж развлекал нас замысловатыми загадками. В интервале между 4 и 7 час. я и Курт занимались партитурами.

23 мая.

Среди ночи проснулся от тишины. Нежный, волнующий женский голос диспетчера в гулком пустом молчании вокзала. Познань. 8 часов утра (6 час. утра по-местному) — Франкфурт-на-Одере. Яркий день. Множество фруктовых садов в полном цвету. Молодой тевтон со стальным перстнем на пальце взял паспорта. Еж и Курт, с их контрастной реакцией на окружающее. Типичный, знакомый по детству вид вокзала: чисто, пустовато, маленькие вагончики пригородных составов с пухлыми немками и поджарыми, но добрыми немцами.

Появление городской депутации с приветствием и неизбежными тюльпанами. Мы вышли к ним на перрон, но немедленно были водворены обратно фигурами в зеленых мундирах: не полагается ступать на перрон до возвращения паспортов.

На подступах к Берлину в солнечных смешанных, сосновых и дубовых, лесах светятся изумрудом копья ландышников. Кой-где опрятные старичок или старушка рвут ландыши, стоят с белыми букетиками в руке.

К 11-ти — Берлин. Довольно много встречающих с букетами и рукопожатиями. Среди них моложавая и сдержанная мать Курта. Появление Лии, прикреплена к нам переводчицей. Одни с ней в гостиницу. Через уставленную руинами, но начисто прибранную и асфальтированную пустыню разбитого берлинского центра едем в гостиницу.

Кой-где на уцелевших улицах видны веселенькие витрины, редкие машины и многочисленные мотоциклисты и велосипедисты. В номере пахнет дымом (на улице очень свежо) — топится углем печь. Горничная, с извинениями, спешит закончить уборку. Пара комнат, уставленных случайной мебелью, окнами во двор. Кой-что поломано, кой-где облуплено. Внизу в ресторане завтрак втроем. Телефонный звонок Ойстраха (помещен над нами), сообщающего ворох недоразумений, связанных с гастрольным планом.

В 3 часа едем в гостиницу, где помещены Пономарев, Саркисов, Курт, — обедать. Встреча со множеством деятелей Министерства культуры ГДР и антрепренерами, закупившими нас с потрохами и вмешивающимися во все решительно. После обеда, в отдельной жаркой и душной комнате и дыму сигар совещание со всеми ними. Много неприятного: у Ойстраха выплывает в Западном Берлине сольный концерт, у меня 28-го там же намечается непредвиденный симфонический. Гамбургская филармония якобы не желает Шостаковича; к 28-му есть только одна репетиция, акустика, говорят, скверная и т.д. и т.д. Корпели до 6-ти, после чего я был отвезен, измученный и разбитый, к себе, а Л. с Куртом и Ежом пошли слушать «Дон-Жуана» Моцарта в Городской театр, где будет мой концерт 25-го. На минуту поднялся к Ойстрахам. Потом хотел утешиться C.-Томсоном («Джеком — Боевым Коньком») и отдохнуть в тишине.