Подошли Лида с Леночкой. Все вместе ненадолго в Володькины «хоромы» (лампа). И все вместе к нам — пить чай. Дома самовар, светло, тепло… Над домиком звездное небо. Тихо и нехолодно.

15 сентября.

Вторник. Дома 11–2 час.: симфония Гайдна; размышления над темпами (формой) «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера; вспомнил, перелистнул Шестую Шостаковича: великое Произведение!

16 сентября.

Среда. 8 час. утра с Гошей на Тайполе. С нами Корн и Щербинский с Диком. Теплый, тихий день. К трем даже солнышко. Комары!!! <…> К 8-ми вечера — дома.

17 сентября.

Четверг. Утром встреча с зарей (когда выпускал Тишу). Предрассветный час: над головой еще звездная мгла ночного неба. На нем легкие пряди, чуть тронутые лиловым отблеском. Около — сияющая, переливающаяся огромная Венера.

Так тихо, что с озера доносится легкий ропот и всплеск набегающих волн. Вот на дальнем конце поселка прокричал петух, другой, еще… некоторое время они перекликались, потом внезапно смолкли (неожиданность петухов; в их крике настойчивость земли; умолкли в своей укутной, крохотной безопасности).

Еще раз глянул ввысь — уже меньше звездочек… мелкие исчезли в посветлевшем небе. А Венера все также светла и ярка. Она сейчас — как Афродита «Юлиана Отступника» — сияет в еще поголубевшем небе с уже рдеющими румянцем облачками. Долго не мог уйти домой…

Голубой, теплый день, солнце, тихо — легкие кучевые облака. К Ивану — о лодке, к Вале условиться о вечере. Голубое зеркало озера. Летят гуси. Над домиком у нас пролетели даже 6 лебедей…

Днем 17-го, уже после пролета над нашим домиком лебедей, у Володи в заливе эти же лебеди на плесе озера. Неподвижные, они и все вокруг в солнце. Приближение к ним в лодке; их тревожные переговоры, подъем и полет огромных белых крыльев низко над зеркалом вод…

18 сентября.

Пятница. Дома 11–2 час.: 1, 2-я ч. Пятой Прокофьева. Приезд Арс. Арс. [Петрова] и Бори с «Приглашением» Пика. Приезд Ромочки. С ним до Осипенок в сумерках. Голубой сентябрь! Совсем по-летнему тепло.

19 сентября.

Суббота. Дома 11–1.30 — 3 и 4-я ч. Пятой Прокофьева. Третий день тепло точно летом… но нет, так не бывает летом. Хоть и жарко греет солнце, но голубая вознесенность, неподвижность, покой всего вокруг, а особенно чистота, пронзительная чистота холодноватого воздуха, бездонного света неба бывает лишь осенью… золотистой осенью, перед светлой смертью, успеньем зимы… Таков сегодня день, что видел на вершине высокой березы, опрокинутой в теплую светозарность небес, поющего по-весеннему (!) скворца (одного только «итогового» посвиста не было, а так — все коленца и щелканье, и переливы были налицо). Вообще же скворцы табунятся большими стаями, летают по полям; в полете тихонько верещат между собой об изобилии сил, о радостной бодрости, об отлете.

За последние дни заметно побурела и пожелтела и редеет листва. Большой остров весь теперь в бурых, желтых, иногда багровых и кровавых пятнах осенней листвы (как весной был в белеющих купах черемухи). Дальние берега по-над водой опоясаны тонкой светлой опояской желтого тростника и четко отражаются в неподвижной голубизне озера. Тихи, чисты — эти дни преображения земли, природы.

С Ромой и Митей вспаханным полем (трактор еще гремит) — к Машке за Бетиным тряпьем, оттуда с Ромой к красной осине на мысу. Обед. Потом до вечера у Володи Щерб. перевозка его лодки и пр. Костер. Серо; постепенно — дождь. Ветрено, мглисто.

20 сентября.

Воскресенье. Дома 11–12 час.: 1-я ч. Третьей Бетховена. Появление Ипатьева. С ним на машине на мыс. Поднятие в сарае моей лодки. В пустом Ипатьевском доме — письмо Краснобородову со Щербинским.

21 сентября.

Понедельник. Дома 11.30–2.30 — 4-я ч. Бетховена; «Ромео» Берлиоза. Немного у Сиротининых на подъеме «ветряка». Потом до сумерек переноска и посадка шиповников и подготовка клумб к будущему!., году (все участвуют, даже коты).

22 сентября.

Вторник. В 9 ч. утра с Гошей, Иваном и Конычем — в Кексгольм [ныне Приозерск] за толем. Дома около 1 часа. Лютик и Лида на грибах. Ненадолго к уезжающим Янцатам. Низом, озером, через Гошу — домой. Холодный, светлый, затученный день; сильный северный ветер, как в прошлом году.

Интересно, что при быстром пожелтении и интенсивном листопаде последних дней — почти нет красных осин; все они светло-желтые, золотистые. …В лесу бушует желто-бурое, недвижимое пламя папоротников. …Дерево к осени также «неузнаваемо», как и человек в старости. Его траурные багрово-лиловые, буро-зеленые лиственные одежды (черемуха), но дерево ведь вновь воскреснет, станет (почти) таким, как было прошлой весною… оно только уснет… сон — смерть…

Потрясающе: на соснах уже готовы смолистые будущие свечи; на ольхе, березе — сережки; на сирени завязались большие зеленые почки!.. А в почках ивы сидят уже крохотные серебристые барашки!! На некоторых кустах шиповника почти вся листва покоричневела, омертвела; только отдельные, новые ветки еще дорастают свое, они еще сочны и зелены. (Покой Природы; «частные» в нем задачи у живого?..)

Осенью видно — лес как бы «толпится»; в нем выступают различно окрашенные отдельные деревья. Летом же лес как бы единая масса; в нем не видно, как теснятся отдельные существа.

23 сентября.

Среда. С 9 час. до 8 вечера с Васильевыми на машине за Кексгольм (обозревать места). Дорога плавно выгибает спину навстречу колесам машины… Ярко-желтые сосны, кровавые клены. Ненастно, ветрено; к вечеру — дождь. Сортавальские скалы. Ужин в машине у мостика.

24 сентября.

Четверг. Утром — начало укладки дома; у Ивана проверка всего «хозяйства». Тихо, тепло, солнышко. Лютик, Лида, Женя и Татка — на бруснике. Я за ними. Набежали тучи, холодок в тиши леса. Наши — как грибки на вырубке. Домой — мимо Эренбергов… После обеда к Гоше, который заходил. С ним на Лысую и через Костерму — домой. Луна…

25 сентября.

Пятница. Утром наши за волнушками для Жени. Я за ними до Осипенков. Потом — на большое болото.

На большом болоте. (В торфяном сарае.) Желтеют неопавшие грошики листьев тундровой березки. По розовым и зеленым кочкам сфагнума разбросаны клюквины: некоторые из них совсем темные и «винные» — обморозились. Багульник завязал будущие почки. Тоже и у болотных сосенок. Бегут низкие тучи; дождь. Неприятная безвестность — навечно приютна мшинкам… На дне луж кроваво краснеют листики клюквы, а по воде их бегает какое-то неизвестное существо: по виду среднее между водомеркой и ширококрылым комаром. Кто такой?

Дождь перестал. Прошел в конец болотистой полянки, в глухое местечко опушки (где весной видел журавля). У границы леса и болота темнеет водой, проложенная во мхах, окруженная усатой травой, тропка. Лосевая? Долго сидел на пеньке здесь; слушал набегающий ветер, смотрел, как опадают желтые листики, падают на розовые сфагнумные кочки… Ни птички, ни зверя, никого; долго сидел, вникал, часто без мыслей… в душу Безвестности, «самой в себе»…

Когда шел по болоту, видел взлетевшую вдали стаю тетеревов: уже табунятся к зиме. Многие березки и осинки совсем почти оголены. Особенно маленькие. Заметил, что раньше опадают листья с нижних ветвей, а дольше держатся на верхушке (проверить: так ли?) Некоторые березы понизу оголены, а наверху еще в листве. Почему?

Вот еще один цикл кончился; вчера на озере видел: в березовых колках многие деревья совсем оголены и чернеют ветвями по-зимнему… Благодарю судьбу, что видел и осязал весь этот цикл: от первых листиков, мушек и пчелок до начала зимнего сна; от первой неодолимой нежности к мощи разрешенного изобилия и до великого успокоения завершенности… (вспомни прошлогоднюю осеннюю пашню на застижской дороге!) Слава Богу! Серо, принимается моросить дождь. В 2 часа дома. Продолжение укладки своего ящика. После обеда — Лютик укладывает варенье. К 6-ти к Гоше: долг и вообще (мотор, лодка и пр.). Все обложено низкой облачностью. Моросит. В 7.30 уже и темно. Все у лампы в кухоньке. Наряды Таткиной куклы.