22 июля.

Среда. Мытье сегодня прошло полегче. Катя завтракает вторично: блюдце овсяной кашки. Около 12 втроем под яблони. Наливается красная и белая смородина. Звонок по телефону к матушке о вчерашнем нашем неприходе. Аля, выйдя на веранду: «курортный воздух». Я: «Трава еще пахнет ночью» (роса, тень, приход солнца). Аля пересказывает мне то, что читает. <…> От Толстого до Короленко — как о звеньях прогресса. Аля, откинувшись в креслице: «Как хорошо! Как хорошо!» В 1.30 появление Фиры. Монтеверди, как ублажение душ «роботов» (на путях стерилизации). Эйнштейн и скрипочка; вспомнили и Шерлока Холмса! О спинках и донышках облачных цепочек; утренний запах травы — запах ночи.

После обеда недолгая дрема в спальной, в кресле. Потом запись дней, до сих пор. 5 часов 40 мин. К 7-ми поехали к матушке, чтоб искупить свою неявку к вчерашнему праздничному пирогу. Она с двумя другими тетками убирала церковь. (Несметное число машин купальщиков). Милая ее веранда, насквозь пронизанная вечерним солнцем. Алины рассказы о «зарубеже», о японской кастрюле… 9.30 домой, оставил у матушки кепку и палочку. Мне чего-то уже у дома стало плохо, так что не смог повидать Лидию Александровну, пришедшую с букетиком маков к нам.

Вечер досидели опять с Копом, его диагностикой; и вновь пришлось мне услышать термин «легочное сердце». Балет сороченят у нашего окошка.

23 июля.

Четверг. Утро безмятежное, сияющее. Встали около 11-ти. После завтрака втроем с Катей пробыли на веранде, Аля — размышляя (видимо) о педагогике и ее теперешней непереносимости, я — подремывая, Катя — растянувшись в глубоких снах, подрагивая лапками в сонном беге. Обедали рано, до 3-х. Немного подремал и пошел к Але, сидящей под яблоней с журналом. Пока шел, изрядно прихватило сердце… Господи!.. Неужели?! Неужели всё?!.

Половина шестого; пошел записал день. Аля привезла мою кепку и палку, но матушку не видела: она кого-то отпевает в церкви. В отсутствии Али приходили два дядьки по вызову Али (?) взять в ремонт пляжные складные стулья. Аля их еще застала и договорилась с ними, как и что делать.

24 июля.

Пятница. 10.50 в Нарву. 11.10 — прибыли. Стеклянная гладь реки. 11.30–11.50 помаленьку заносит. 12.15 — наш рынок; 12.30 — дома. Аля на кухне трудится над курой. Я попил молока — и под клен к «Шишу». Тишина. Все затаилось. В воздухе влажная пыль. Все на кухне. Пришел и намокший «михрют» [Катя]. Фира принесла мясо, печенье. Отобедали. Я — в кресле в спальной. Аля — на веранде. В 4 часа появился в калитке Коп. У меня сильный, долгий приступ кашля. Попросил у Али кофейку с печеньем.

Каплют редкие дождинки. Безветрие. Дым у соседей плывет в небо отвесным столбом (в седьмом часу). Полог туч все темнее, ниже… Коп героически бреет газон. Листья жасмина вздрагивают все чаще, капли сливаются в струйки, и вот уже шумит дружный ливень. Аля у Фиры: снесла долг и, конечно, застряла. До этого долго, почти час, мыла и прибирала посуду.

Подгреб к ним и я. В итоге гостевали у «Волчат» долго, смотрели «Время» и пили чай, смотрели и очередного «Ш. Холмса», к себе вернулись поздно вечером, почти по темноте. Явилась и мокренькая Катерина (между прочим, тоже гостевавшая по всем правилам у Копелей).

25 июля.

Суббота. Сыро, зябко. Небо мохнатое, облачное. Встали ладно. Алена на своем «верандном» посту. Я записал дни. (После завтрака не удержался от дремы.) Уже 12 час. 25 мин., пошел «в кружок». Сделал только один, как Аля позвала в дом: будет передача (Вагнер) из Дрездена. Очень хорошо немцы спели ряд фрагментов опер: и профессионально, и с любовью к делу.

Аля затопила печку, и было бы совсем хорошо, если б не аварийное состояние сердца: боли, перебои, одышка и т.д. и т.д. Около 3-х Аля позвала к обеду. Еда, как всегда, у нее вкусная-превкусная. А за окошком опять струйки дождя и густая облачность, серая и молчаливая. Подремал. Вновь Алин зов: в кухне на полу лежит лососиха весом в 14 килограммов (!). Рассказ Али, как Катя ее сопровождала до лавки, переждала в кустиках и привела домой. Это они (!) ходили за солью. Разделывать помогает Фира. Я — довольно долго в прострации на веранде. В 7 часов — первая проба проигрывателя и пластинки «Литургическая симфония» Оннегера.

Вечер у Копелей: «Здравствуйте, я ваша тетя!» с Калягиным. Я не выдержал, скоро ушел «домой».

26 июля.

Воскресенье. Холодное утро. Ветер. Частая смена облачной тени и яркого солнца. Копель спозаранку «косит» травку. <…> Поспал после завтрака, иду к сараю: там на солнышке греется Аля (1 час дня). Сидел с ней долго, до самого обеда. За это время сделал два кружка вкруг дома. <…> Около 3-х обед: свежесоленая лососевая игра, бульон с зеленью, тающая во рту пареная лососина и клубника в сбитых сливках. После обеда Аля ложится на мой диван, т.к. тахта на веранде занята «михрютом».

Ветер стих, плывут низкие белоснежные облака. Аля умудрилась услышать звучащую где-то вдалеке передачу Шестой симфонии Шостаковича. В 8 часов второй прогон симфонии Оннегера. Трудно воспринимается: все «ключи» где-то растеряны. <…> Издали погромыхивает, лениво темнеет, и в 9 часов вечера — гроза и дождь. На крыльце очередное предупреждение Копеля о моей легочной уязвимости.

27 июля.

Понедельник. Утро холодное, серое, безмолвное. После завтрака сон в кресле в спальной. Аля готовит чемодан с бельем — отдать Тане в стирку. В 2 часа будит меня: идет в лавку за покупками. На смену ей, когда пришла, пошел «в кружок». Но так мне плохо идти, так плохо, хоть плачь.

На горке цветет белая ромашка, зацвели «гномики». Проглядывает бледное солнце. Аля навстречу: несет угощение птахам. Дома, «на парадном крыльце» увидел ее уже с Мурой.

Сердце болит и пляшет, лег поскорее в кресло, заснул. <…> Проснувшись, посидел на «семейном» крылечке, подышал чистотой. Аля готовит обед. В 4 обедаем. Фира принесла почту, в том числе зарубежные рекламы. Аля изучает их, переводит и втолковывает мне. Дело касается ежегодного «Концерта Мира» и участия в нем одного из моих скрипачей.

В 6 часов вечера по очереди все собрались у сарайчика. Сначала Фира и Аля, потом я, Катя и откуда-то на велосипеде прикатил Копель. Сидели долго, до 9 часов вечера. С опаской обсуждали грозные события по всей земле (50 градусов в Греции?!) и с опаской вспоминали деяния «меченого»… Вечером звонила тетя Валя. Я сорвался с цепи за то, что Аля «застряла» у Фиры и потом включила «Голос». Господи! Помоги мне сбросить мое негодяйство, окаянство мое и искупить преступные мои обиды Але, которой я всем, всем обязан, даже самой жизнью…

28 июля.

Вторник. День Владимира. Ненастное утро: сыро, холодно. Аля все же собирается в церковь, куда и поехала около 11-ти. Я, конечно, смалодушничал: в церкви испугался духоты, на улице дождя… Пришла ко мне Катя, на Алину постель. Скоро появилась Аля с приветами (Пигулевские, матушка, Нильсен) и просвирками, и без злопамятства за мое вчерашнее безобразие (!!). Вернувшись, Аля затопила печь и приступила к готовке обеда, предварительно оказавши мне помощь. <…> В 4 часа обед и обычная дрема (Аля на диване, я — в спальной, в кресле). К 5-ти пришла Таня, а вслед за ней небо, затянувшись бледно-серой свинцовой пеленой, обрушилось хлещущими струями свирепо грохочущего ливня и порывами шумного буйного вихря.

В 7 часов уборка кончена. В 7.20 Аля повезла Таню домой. В 8 — у матушки. Беседы: о легкомыслии Моти; о смерти (смерть Мирона во сне Али и наяву); о молитвах и их пении (Аля); о поездке в Куремяэ на днях (с Владимиром Владимировичем [Нильсен]). В 9 часов мы дома. С 9.20 до 10 — ужинали. Аля — у соседей. Катя — на большом крыльце. Очень холодно и сыро. И темно.

29 июля.