Серо, очень свежо. Дрема в кресле против окошка, за которым ветер треплет и гнет ветки граба. В 3.30 Аля — готовить, отобедали в 4 час. 20 мин. (слабость, слабость поперек живота…). В 4.30 привезли газ (Аля с Фирой на угреве у сараюшки). Сходил, посидел с ними. Потом сделал первый нынче кружок вкруг дома, через калитку у гаражей. Благополучно.

День золотой, свежий: в глубокой синеве с севера медленно плывут редкие облачка. В 6 часов с Алей домой. Письмо от Никитина: невероятно!!! <…>

Звонок тети Вали. В 7 часов Аля надумала к матушке (договориться о поездке в Пюхтицу завтра). Дома были в 9 часов. У «Волчат» смотрели третью серию «Холмса».

16 июля.

Четверг. Невзирая на ужасное сердцебиение, вызванное мытьем, постелил свою и Аленькину постели. Она в это время кормила Катю, топила печку, готовила завтрак и заготовляла провизию на поездку в Куремяэ; заготовила целый баульчик.

Погода подозрительная, но тем не менее тронулись от матушки в 3.45. Поехали через Нарву: надо заправиться. Поехал и появившийся из Таллина Мотя. Светлым благом — появление одного за другим: родных домиков, ржаных полей, хуторов, знакомых магазинчиков… и наконец, над дальним лесом глав и куполов монастырских храмов. К сожалению, раскис в пути, с трудом добрался до своего угла в церкви, где мы с матушкой и Алей пробыли всю службу. Лучезарные люстры, убранные каплями зеленого хрусталя лампад, золото солнечных пятен на ризах икон… Тихое серебристое звучание женских голосов маленького хора… Убогие, бедственные люди, детская свобода шагов, как дома… Немногочисленные черные силуэты бдящих чин монахинь. И еще каждый раз, как надо было вставать, я чувствовал под левым локтем неженскую силу матушкиной руки, мощно помогающую мне подняться… Вот и дожил и я…

Вечер очень холодный. Небо в тучах, но обошлось без дождя и без грозы. Дома были в 10 часов, скоро легли. Кати — нет, пришла, когда мы уже спали.

17 июля.

Пятница. Пробуждение тяжелое, но утро светлое. Аля, как всегда, — на пять фронтов: и Катя, и печка, и завтрак. После него я сел, записал 15, 16 и частичку сегодняшнего дня, до сих пор. От часа до двух сделал полтора кружка вокруг дома и через горку (не блестяще шлось… увы). До четвертого часа сидел на веранде. Обедали, как всегда, вкусно и долго. Звонил какой-то московский болван по вопросу «мелентьевского произвола» в назначении Минина. Часов после 5-ти Алена пошла на яркий свет и в припек, к сараюшке. Пришла туда Фира, после подгребли я и Копель. Беседы уютные, о мало известных блюдах, как, например, Wienerwurstchen [сосиски по-венски], Sprotskuchen, Mozart Kugel и кнедлики, окончившиеся поэмой, посвященной Аленой Норкиному холодильнику.

Но вчера в храме озарило новое: не «избави от смерти» и не «повремени с концом моим», но: «Господи! Прими меня в лоно Твое!» Правда, озарение длилось недолго…

Небо сегодня — как у Ливеровского вещало синице: «синий день, синий день»; воздух чистый, хрустальный и бездонный, и плывут в нем малые тучки, и конца ему нет! Звонила Т. Самутина: желает приехать завтра. Разошлись около 8-ми. Вечером большой сбор у Волчонков. Собрался весь наш околоток: и Колкер с М. Пахоменко, и семья Яши, и Борька с Мусей приехали. Поднесен был рыбный стол (фаршированный Фирой лещ) и седло барашка (шашлык), организованный Колкером. Было и шампанское, и хорошие вина, и, конечно, водка. Алена — прелестна со своими «изречениями» и хохмами. Колкер приятен и очень не глуп. Пахоменко грустная (в газетах обхамили ее дочку). Уже смерклось, когда мы ушли к себе.

18 июля.

Суббота. Утро светлое, с солнышком. Оба лежим в своих уголках, изучаем, в каком состоянии каждый… У соседей уже сутолока, «молодшие» уже куда-то едут. Пришла Гордзевич — показаться Копелю: что-то плохо с глотанием (?).

Алена в первом часу — к сараюшке, я записал дни и тоже сейчас пойду к Алене. Сел в тени яблони. Очень высоко простерлись тонкие слоистые тучки. Пионы развесили мощные белые шары цветов, напоминающие помпоны на костюме Пьеро.

Сегодня сделал два кружка через горку с посадкой на симборовской скамейке (цветут: толокнянка, восковичка, богородицына травка, много клеверу белого и красного, зацвел поповник. Борькин щенок перед крыльцом предается радости жизни: приветствует всех и каждого… Ввиду ожидания прихода Самутиной, велено «через 15 минут» приходить обедать, что я и выполнил, после чего предался в любимом кресле в спальной очередной дреме.

Проснувшись, увидел Алену под яблоней поедаемой Самутиной и еще кем-то… День выстоял золотой, но пролетел так же быстро, как и ненастные до него… уже шестой час вечера. А в 6 часов вечера наконец взорвалась бомба попрания моей заветной лужайки… очень было сложно, болезненно и почему-то стыдно… В 7.30 Аля дома, и имела место жалкая попытка моя объяснить ей возникновение «взрыва». В 8.20 Аля пошла мыться.

19 июля.

Воскресенье. Поездка в Нарву на рынок: приедет Левит. Оттуда к матушке: предупредить, что не приедем сегодня. Я — очень плохой: вставая, действительно казалось — умру, что лопнет сердце. Левит вскоре прибыл. Весь день были за столом и за поезд очными темами (Толыпин, планы на будущее). Уехал он в седьмом часу. Его сообщение о Товстоногове: лежит в больнице, ноги не работают… Я записал эту пару страничек. Аля: «Воздух так чист, что иголочки видны на соснах». Трогательное появление «Волчков» с приемником. Сначала появилась Фира с письмом от Стасика, в котором был привет мне. Передача о святом Сергие; в 9 часов они же (Фира) принесли два блюдечка с муссом. Алино резюме: «Ну вот, все хорошо» (имела в виду «взрыв»).

Но сама Аля очень огорчена «аварией» со студентом Шевченко, проваленном на устном экзамене. Не совсем понятно, на что она рассчитывала в известной ей обстановке <…> но горько и больно за нее очень, очень.

20 июля.

Понедельник. Долго лежим, я — «жду» Алену, она в «раковине»; молчим оба. А день безоблачный, ликующий. Постепенно включились в него и мы. В 12 час. 45 мин. сижу пишу эти строчки. Алена у Фиры на кухне чинит зажигание в газовой колонке (не в колонке, а в плите!). Начало 2-го — пошли «под горку». В небе ни пушинки. Зацвело несколько колокольчиков. Стрижи сегодня охотятся над нашими головами: перелетели с заречья. Мы пересели на солнышко: Божья благодать!! Мальва обещает близкое цветение. Порхает пара бычьих глаз [бабочек].

Вспомнилась поездка с Феддером через Швейцарию в ФРГ… Обед в дороге, волшебное ледяное белое вино… Как быстро ушли они — все они такие Большие и такие Родные, вопреки коротким срокам встреч… Феддер, Рудольф, Клецки, Ломбар, Шолти и все, все… А Ансерме и Селл, и их отзывы о «моем» Бартоке! Швейцария живет в сердце и в душе Алены. <…>

Дома в 4 часа. Аля и Фира обсуждают поломку газовой плиты у Фиры. 4.30 — отобедали. Пришла Таня — убирать. Сейчас 6.30. В доме тишина.

21 июля.

Вторник. Праздник КАЗАНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРИ. Перемена погоды: жарко, печет. И сердцу плохо, душит, слабость… Всё же — в церковь. Полно даже на паперти. Аля вовнутрь, я — в соснячке на скамеечке с Мотей. Аля приходит посмотреть, «как я», поглядывает и с паперти. Когда тронулся крестный ход, махнула мне рукой. Холодные брызги окропления.

К сожалению, еле иду. Но живительная благодать осеняет. Сворачиваю к дому матушки — присесть, отдохнуть. Вот и Аля, за ней и Мотя. Суетня выводка дроздов. Дома я под кленом, в тени, Аля — в лавку. Обед; самочувствие отчаянное. Прошу Копа о кардиограмме. Он мгновенно организует ее: Аля едет за сестрой с аппаратом; сам на речку, но не может купаться, столь холодная вода. Аля с сестрой. Съемка и увоз сестры. Появление успокоительной Фиры. <…> Я в это время за чтением Короленко и… ягодами. Ужин: колбаса и спагетти. Долго сумерничали на веранде втроем с Копом, до 11 часов вечера!