18 августа.
Среда. Безоблачная тишь. Теплынь. Обильная роса. Листва и цветочки мальвы в серебристой кисее пузырьков. В еле заметном дыхании ветерка тихо покачиваются лесные травы. В 10 часов Аленушка уехала к старичкам, оставив свое тепло и заботу нам с Тишей. Я — записал день. Дома тихо: Коп, Боб и Стась отбыли на реку; Т.М. — в лавки. Лизавета почему-то не кричит… В 12 Аля вернулась; заезжала и к батюшке с матушкой, условилась с ними на понедельник. Пока отдыхала, мыла велосипед, я почитал газеты. К 1 час. дня пошли к Лидии Александровне, где Аля трудилась над кустом красной смородины — собирала ягоды нам, а Лид. Алекс, рвала вишни, т.к. ночью разрезали сетку забора, что, несомненно, явилось сигналом недалекой опасности огороду и ягодам. Мы первоначально намечали после Л.А. пройтись. Но Алене не захотелось: устала рвать ягодки на солнышке в наклонку; и на часок я ушел один, сделал круг по Партизани мимо Пигулевских, по морю мимо Синёвых, по заулку Веры Мих. и обратно — к Л.А.
Жарко. Очень палит солнце. С удивлением заметил, как за короткое время на очень многих деревьях повяла, пожухла, пожелтела листва… Какой контраст с тем, первым, днем моей первой выложи в мае!.. (Вязы — желтые, акации вянут, тополя побурели, сохнут ивы, жухлые пятна на липе, только-только успевшей зацвести…) И всего-то прошло 3 месяца. Заречные леса тают в голубой дымке, зовут… зовут… по-прежнему. Море темно-голубое, журчащее на отмелях, ослепительно сверкающее… Горячее солнце, свежий ветерок… Долго, долго стоял в заулке Веры Михайловны…
У Лидии Алекс. Алена сидит с Иришей. Ириша сервировала трогательный закусон: чай, яишенку… У Алены в авоське нашлась колбаса, булка. Я устроился в шезлонге в дровяном сарае, подремать на угреве. Но тем временем с моря набежал туман, закрыл сплошной облачностью небо, принес сырой холод, и мы с Аленой пошли восвояси. По дороге побеседовали с Верой Алекс. и Антониной Мих. у ворот Флаксбертов. (Знаменитая киса Веры Мих. родила пятерых уродиков.) Дома, посидели с газетами на веранде, после чего Алена весь остаток дня чистила малину, варила варенье малиновое и даже съездила к Синёвым, которые звонили и просили заехать за лесной земляникой, которую прислал Александр Петрович.
Заметно похолодало. Небо пасмурное. Сыро и зябко. Я тунеядствовал. Вечером читал Булгакова.
19 августа.
Четверг. Высокая белая облачность. Солнце. С трудом усадил себя за партитуру: с 10.30 до 12.30 «глядел» 3 и 4-ю части Шестой симфонии Чайковского. Алена под моим окошком у забора разбирает вишни. За забором Тиша на сосновой горке пытается общаться с той самой беленькой хвостатой кисой, которая всячески с ним заигрывает. С 12.30 до 1.30 записал день. Алена в кухне постукивает ложкой — варит вишневое варенье. Заходил к ней, получил чашечку лесной земляники с сахаром. Тихон спит на своем месте: за диваном на окошке, защищенном от припека специально задвинутой занавеской. С 2-х вдвоем — у калитки, с корзиночкой красной смородины. День установился синий, теплый, с легким ветерком. 2.40 — Алеша прилегла у себя. <…> Встала вялая. Выяснилось, что перед обедом внезапно началась головная боль. Тем не менее решила выйти. Пошли к Нине Соломоновне Верхоланцевой (Алене надо что-то по поводу памятной композиции на цветочной выставке, посвященной Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу). Нина Солом. спала — не стали тревожить. Зашли в гастроном за коробочными селедками, о существовании которых сообщила встреченная И. Болотина. После толчеи и бестолковщины «оторвали» 2 коробки. Тут же встретили Ольгу Александровну (Иннину), пахнувшую на нас многим, многим родным, кровным, утраченным. Мало изменилась и говорит, что и Жорж поправился, слава Богу… Хотели навестить Пигулевских, но у них в саду целая орава молодежи. Не пошли. Зато напротив обнаружили поливающего огород Всеволода Ивановича Павлова (с которым были у Синёвых). Пришлось зайти. Вышла Анна Павловна с чашкой ягод, которые она обрабатывает на зиму. Позвали дом посмотреть: уютно, любовно, хоть небогато и не показушно, зато удобно и мило; очень уютный, укутный, в старых кленах, в сирени, в жасмине участок.
Внезапное явление Пигулевского; вслед за ним — и Зои Ивановны. Ну, тут появились и рюмочки, и водка, и коньяк, и ветчина. Зоя Ив. и Алена, конечно, воспротивились, — и мы ограничились водочкой. Люди милые, чистые, приязненные… И у всех сходные вкусы и стремления. Хорошо беседовали, долго сидели. Уже по сумеркам пришли домой около 10-ти часов. На «главном» крыльце — фигура Т.М., а в травке — сумерничающий Тиша. <…>
20 августа.
Пятница. Ночью ливень. Утром бурный ветер, быстрые облака с севера, частая смена света, тени. Холодно. 10.30 Алеша — к старичкам. Я — за писанину.
В ожидании Али сидел на лужайке у времяночки. (Стась возился с водой у тазов на песочке.) Затем просмотрел газеты. Звонила Аля: просила не волноваться, она у Синёвых насчет машины. Когда приехала, уложила меня дремать на веранде, сама села заниматься. Занималась до обеда. Я же долго не продремал, пошел «обходить» участок. Долго сидел на березовом Кисанином пеньке против окошка, в котором виднелась Алена и серебрился кончик ее флейты. Сидел и впитывал: сосны в ветре; облако в синеве; травы, розы и валун в лучах солнца. (Потянуло туда, где не удалось побывать нынче: на Тихое озеро, в Горки, в березовые кварталы…)
В 5 часов — к Лидии Александровне. Ириша, сама Л.А., Наташа с Андрейкой, еще дама с мужем (альтистка из Мариинского театра) сидели под навесом дровяного сарая — единственном месте, где пригревало невысокое осеннее солнце и куда не залетал ледяной, порывистый ветер. Сидели долго, пока не ушло солнышко. Я следил по вершинам берез, как постепенно стихает ветер: сначала листва сильно, звонко шумела, березы гнулись, качались. Под конец вершины их только слегка клонились и листва спокойно струилась, поблескивая в синеве неба. С грустью и теплом простились с Лидией Александровной… скоро опять всех разнесет «необходимость».
Гликманов не застали: в городе. Немного посидели у Веры Евгеньевны в неустроенности, неприкаянности, неуюте и холоде. Алешка — вылитая помесь убитого Кеннеди и Светланова. Пес истеричный, добрый и глупый.
На море, густо-синем и холодном, шумят пенные тревожные волны, похожие на пляшущие по воде мелкие льдины. Берег Силламяэ тонет во мгле, и горы кажутся застывшими массами гигантских валов. Небо светлое, чистое, ледяное. Только по горизонту лежат цепочки тучек, подернутых сизыми тенями.
Вышли на море от Межколхозного санатория и, подгоняемые ветром, по пляжу дошли до «Мереранны». Там поднялись в парк; у Алены была галлюцинация: показалось ей, что мы в Бонне. <…> Домой — нижним парком, мимо маяка, мимо таинственного, любимого нами обоими, «покинутого» красного домика, мимо развороченного «строительством» (?!) угла покойных Скипиных и по Горной, Вилъде и — домой.
Увы, перед сном опять обоюдная вспышка из-за издевательского <…> наплевизма Т.М. (Тепло: топлена плита.)
21 августа.
Суббота. Оба плохо спали. Утром разговор о вариантах переезда в город. После завтрака поспал. Сквозь сон слышал, как «курлыкали» бабкины индюшки, изгонявшие Тихона со своей территории. На улице — холодюга, северный ветер. Тяжелые тучи с серым подбоем. Пушистая синь между ними. Я — записал «дни». Алена попыталась посидеть на сосновой горке, но замерзла. Сейчас устроилась на веранде (12 час. 15 мин.), заклеивает прорешки на кожаной курточке, после чего укутала меня на своей постели потеплее, а сама поехала к Нине Соломоновне, Болотину и Наденьке Синёвой (насчет машины в Ленинград). После обеда Алеша долго спала. Я же — немного, потом сел на свой диван и стал читать по порядку «Театральный роман» Булгакова. Около 5-ти ели с Аленой рыбный пирог с молоком. Заходил ненадолго Сережа Кротов по поводу того, когда и куда поплыть на моей казанке с его мотором. В 7 часов Алена ушла заниматься. Я — с Булгаковым. Видно, как и у меня, на душе у нее было нелегко (конечно, в связи со всем предстоящим), т.к. ее возглас: «Гликман идет» — прозвучал как крик вахтенного на корабле, терпящем бедствие: «Земля! Земля!» Пили чай с пирогом вокруг моего стола. Посидели хорошо и долго. Светил им фонариком в черноте ночи между сосновых стволов, Гаврила прощально махал шляпой. «До свиданья, до свиданья!..»
