Боже, Боже! Как все это напомнило детство… Сиверскую… Покой безмятежный, радость тихую, прочную, незыблемую… всего сущего, всех живущих… БЫВШИХ…

8 часов. Собираемся на ужин. Фира докармливает Стасика-«мордасика». Торопится. Нежданное появление Муськи из города. Было очень хорошо. Алеша довольна: удался и холодец, и жареная лососина, и… арбузы!! — всеобщий восторг!! 10.20. Темно. Всходит на северо-востоке полная луна. В чернеющей тени под кленом опять глянул на меня образ «Спящей…». Опять… Перед сном читал Лийва. (До этого снес мебель по местам. Тихон «исчез». Алена вернулась, не найдя его. Но, умник, скоро появился сам.)

14 августа.

Суббота. Такая же благодать, как вчера. 10.30 Алена уехала к старичкам. Я — прочел принесенные Копелем две статьи в «Науке и жизни»: о «попугайчике» и о «дельфиниуме» — и записал день. (11.35). Аля на веранде. Кажется усталой, но говорит, что с удовольствием пойдет куда-либо. С 1 до 5 были «на отдыхе» (душевном) у Лидии Александровны. (Иришка уже в саду.) Л.А. и Наташа с Андрейкой — обедают. Алена им принесла арбуз. В обмен я получил свежепросоленный огурчик: «похрупать». Сидели все вместе (и с Л.А.). Алины «японские мемуары». Пришел Андрейка после обеденного сна, заявив: «Я иду». Появление велосипеда, похожего на орудие пытки. Наташа с тарелочкой с кусочками арбуза и оладушки. Кормление Андрейки на краю клумбы.

Плывут кучевые медленные, медленные облака. Еле видные в вышине, кружат чайки. Как-то особенно щемяще грустно было уходить… отсюда.

После обеденного сна, в 16.15, на кухне Алена начала варить сливовое варенье. <…> В 8-м часу Алена пошла заниматься (7-й раз). Удивительное дело: Тихон, когда убегает на горку, очень часто (почти всегда) прежде всего садится у Кисани и первый обзор окрестностей делает оттуда. Я дочитал Лийва. Свежо в доме. Закутался в одеяло, задремал. Сквозь дрему слушаю, как старательно, неутолимо работает Алеша. Этюд за этюдом, пассаж за пассажем… и я, как всегда, погружаюсь в атмосферу светлого журчания звуков, уносящего и утешительного. К сожалению, в кухне раздался каблучный топот Т.М. и стукание и брякание ножей, кострюль и прочего. В 9 часов Аля кончила заниматься. Я не сдержался, опять выдал ей на тему Т.М. <…> В итоге вечер был напряженный и даже закончился «тявканьем» (обоюдным) по поводу стакана воды, который Аленка, лежа уже в постели, попросила ей принести.

Ночью мой испуг: проснулся, глухой мрак. И в щелку двери видно, что из кухни падает слабый свет… Тишина. Слабые какие-то звуки, как в детстве во время болезни… что-то там готовят, связанное с болезнью… не то лекарство, не то шприц или ингаляцию…

15 августа.

Воскресенье. Опять «смутное» пробуждение. Тепло. Тучки. Записал день. Алена самоотверженно предлагает идти куда-нибудь. Ответил: будем дома. Стала варить сливовое варенье. Спокойно. Мирно, слава Богу. Отдаленный галдеж соседей не нарушает «нашей» тишины. Аля еще долго в кухне: моет посуду, отмывает духовку. <…> Я брился, полеживал, ходил к своей мальве. На ней уже 10 цветочков. Очень жарко и душно. В 3 часа понизу набежала размытая тучка с веселым громом и крупным дождем; быстро пронеслась, и мы смогли идти к Синёвым. Но все еще было очень жарко, и Алена шла с большим трудом: «Ноги не идут».

У Синёвых были только родные. Из «чужих» — только мы и Павловы. Как всегда, у них очень хорошо: тепло, дружно, просто, обильно и вкусно. В промежутки трапезы выходил на веранду — в наш бывший садик. Кусты, трава — все в капельках дождя; тихо, свежо, пахнет листвой. Не удержался, крепко уснул на тахте Александра Петровича. Сквозь сон слышал, как Антонина Васильевна укрывала меня теплым платком, подложила подушку.

Алена же и жена Павлова весь обед горячо спорили о проблемах нынешней молодежи. Ал. Петр, тоже ушел спать. Но мы все сидели еще до 9-ти часов. Дома, на крыльце, в сумерках все, с Копом, Фирой, Бобом, калякали довольно долго. Ночь тихая, плывут, светлея, легкие тучки, мигают редкие звезды. Тиша скачет, ловит кого-то на лужайке.

16 августа.

Понедельник. Утро заботное: <…> после завтрака обсуждали транспортную проблему отъезда; сложно из-за Т.М., да и вообще, и — главное — близится все… День опять жаркий, солнечный; плывут с востока беспорядочные облака, размазанные тучки. Но дышится легче, чем вчера. 10–12 Алеша ездила к старичкам. 10.30–1 час. я занимался: прослушал 2 раза «Лебедя» и Седьмую симфонию; а потом и Шестую симфонию Сибелиуса. Потом записал дни. На веранде. Сейчас 1 час 40 мин. Алеша сидит напротив с французским, а под столом на табурете почивает Тихон. Звонил Боря [библиотекарь], сообщил приятные новости; позвонит в среду насчет приезда сюда. Боб чистит грибы у сарая. Т.М. с Фирой и Стасиком отбыли по грибы. <…>

После обеда Аля крепко уснула. Я у нее на постельке спал недолго. Заботы сосут… Я с Абрамовым на веранде. Набегают короткие отвесные ливни: то ненастные, то светлые, струящиеся серебром, то пробитые солнечными лучами.

Ноет душа из-за «бобошки», из-за неумения совладать с собой и вести себя элементарно пристойно в вопросе Т.М. (уж не говоря «как нужно»…). Пришел Тиша, сказал, что хочет кушать. Алена услыхала наш «разговор» — вылезла из спаленки. Был 6-й час. Пришел Стасик с «органчиком», просил Алю — «музыку»! Получил конфетку. Мне выдана была простокваша. Появились с работы Коп и Фира. Вслед привалил к нам «Марафон» с женой (!).

Около 7-ми Аля начала занятия (8-й раз). Я — пописал эту страничку. Появилась Ирина. Аля вылезла около 9-ти. Чаепитие. Звонок Синёвой насчет завтрашней поездки в Силламяэ. В этой связи «миленькое» поведение Т.М.: рассчитывала ехать в С. (?!), а Алена пригласила Ирину. Перед сном я, конечно, взорвался на эту тему и выругал Алену (отчасти справедливо).

17 августа.

Вторник. Тягчайшее пробуждение — и физически, и душевно, и во всех отношениях… Серо, свежо. Ночью был дождь. В 10.30 Аля на велосипеде к Антонине Васильевне.

Я — сел за Шестую симфонию Чайковского (с 10 до 1.30). Каждый раз потрясает этот человек заново своим поистине сверхчеловеческим СЛЫШАНИЕМ!

Около 1 ч. стало проглядывать солнце, и, как говорит Боб, сидящий за чисткой грибов у сарая, резко и внезапно потеплело. Тиша после отъезда Али долго гулял, теперь спит, отдыхает на окне за моим диваном. В ожидании Алены устроился на веранде с газетами. В 3 — сели обедать. После обеда, как всегда, спали в «чужих уголках». Приехал С. Кротов сообщить, что он благополучно получил в Филармонии и перевез к себе сюда мои моторы и лодку, которую поставил у Борейши. По ходу разговора об устройстве гаража на реке, о бензине, починке старого и проверке нового мотора, канистрах, бочке и пр. и пр., ощутил в себе болезненный протест и знакомую «оскомину», возникающую во мне всегда по поводу всякого нового обзаведения, всякого обрастания, всякой лишней «ненужности»… («оскомине» этой я обязан сравнительной свободе и независимости от материальных благ, но ей же обязан изрядной неустроенностью в старости своих дел… Если бы не ум и не энергия Али, — у нас бы полдомика в Устъ-Нарве тоже не было…).

Посидели с Алей часок за нашим забором под сосновой горкой в ласковых лучах вечереющего солнышка. Тиша ходит около. Появлялась и нас долго рассматривала маленькая собачонка с большими ушками; приходила знакомая белая киса с пушистым серым хвостом и своим приходом взбудоражила Тихона, ушедшего и улегшегося было на подоконнике на веранде. В 6 час. поели простоквашу, а с 6.45 до 8.30 оба занимались. Я прослушал с наушниками всю Восьмую симфонию Брукнера под управлением Караяна. Гениальный оркестр и удивительный дирижер… и, между прочим, удивительные наушники!! Сидишь будто в центре оркестра…

В 9 часов — ужин: жареная лососина и ватрушка, после чего долго с Аленой сидели на крыльце, пока совсем не стемнело и Волчонки не выкупали Стасика и не закончили свой многолюдный, разговорчивый ужин. В глубине души — нарастающий комок несказуемой печали в связи с близкой разлукой со всем здешним… (и даже с Волчонками) и с уходящим — еще одним — сроком…