Пошли к Кисане. Кружок вокруг участка. Цветение сосен. <…> Проходя на дежурство (на службу), Эльза Мартыновна с нами побеседовала… 8.30 — чай. В 9 часов уселись оба на моем диване «против сосновой горки». Вот только сейчас проступает, становится видимой на лице Али степень ее усталости. После дневного сна заметно перемогается… (Как она вообще осилила этот месяц?!)
Пришел Коп показать новую куртку. Болтает с Алей. Я же… (опять??) о близящейся неизбежности ухода. Независимо даже от субъективного «могу» и «не могу». Ибо предрешена близкая судьба искусства… особенно музыки, а Большой музыки — тем более… «Дункелизм-вседержитель», Все вершащий «дункелизм»!!! Читаем. Аля — газеты, я — Бунина. Тихо наплывают тучи, медленно смеркается…
14 июня.
Понедельник. Духов день. Вчера, когда легли, мелькнул отблеск зарницы и пророкотал отдаленный гром. В темноте и тишине мерное шуршание дождя.
Утро чудесное, но опять холодно. Низкие, круглые облака, похожие на дымы Бородина. С 11.30 до 3.15: в парке у пруда на пеньках. (В.К. Иванова и Т. Собинова.) У моря под «Русалкой». Черноватая синь моря, пустой пляж, ледяной ветер. По Айе, минутка в киоске. Хозяйская собачка — вежливая, тихая… Отдых у «Мереранне». За оградой, на которой присели, медовая золотистая лужайка сурепки, гудящая пчелами, за ней каштаны, уставленные свечами цветов. На участке Синёвых благодатный часок на скамейке у грядок; первая стрекоза в заувье; трогательные горшочки с огурцами в парнике; «у нашего крыльца»: чистотел; «прижег» его соком родинки на шее Али. Под защитой забора у маяка (долгая посиделка). <…> Припек солнышка, косой полет чайки, зеленый лак ивовых кустов. В уголках на участках у моря много пышно цветущей сирени, не то что у нас. Также и белых медоносных кустарников.
Благостная, полная, светлая, спокойная радость — быть вместе — в своей среде. Домой шли по Карья. Я после обеда спал почти до 5-ти часов. Аля спать не захотела. Мало устала! Проснувшись, застал ее на угреве на веранде, куда скоро явился и Тихон, и Копель (болит у него колено очень…).
На сосновой горке бродит черный соседский щенок, обуреваемый интересом к нашей калитке и желанием обследовать нашу территорию, но скованный наследственной осторожностью (совершенно сеттоновский персонаж и сеттоновская ситуация), опасением перед «неведомым». Угостились простоквашей. После чего я записал день, а Алена «стригла» травку под окном. 8.30 — ужин. Вечером оба на диване. Аля с газетами, я с Буниным.
15 июня.
Вторник. Алена долго спит, никак не проснется: голова плохая. Я хоть не сплю, но не встаю, чтоб не разбудить. Тишай тоже спит в кресле. Встали около 11-ти. После завтрака — на веранде, прогретой солнышком. Аля копошится, чинит свои шмутки. Я дремлю в шезлонге. Вернее не дремлю, а пасусь около Алены. Пасусь весь! И душой и телом… Около 2-х пошли под сосновую горку, к Кисане. Снуют скворушки, толпятся, верещат на Копелевой помойке. Порхают «птичики». Аля принесла Тишу. Налетели воробьи, подняли ругань. Пришли бело-грязные соседкины цыплята, безбоязненно ходили у наших ног, попискивали, поклевывали что-то в траве. Появилась бабка, забрала их в корзинку — унесла. Сегодня тихо, довольно тепло, медленно ползут облака (с юго-запада). Воздух мягкий и пахучий.
После обеда спали. Я — до 5-ти, а Алена до 6-ти; очень ей сегодня плохо с головой. Я заглянул в 6 (до этого — «долистывал» бунинскую «Деревню»: гиблая это и «заразная» вещь…). На подушке возникли незабудки. «Чего ж ты не позвала?» — «А я знала, что рано или поздно зайдешь; да и голова только-только прошла». В кухне похлебали простоквашу. До 7.30 сидели рядком под крыльцом. Похолодало. Наползает мутная хмарь (барометр очень упал). Я немножко замерз, ушел в дом и в своем уголке записал день. Пришла и Алена, села около и латает локоть моей красной кофты, которой уже 13-й год! Т.М. топит плиту.
16 июня.
Среда. Порывы ледяного ветра; попеременно то солнце, то сумрачные тучи, то припекает, то налетает холод. Очень тревожно. Никуда не хотелось вылезать. Но все же пошли в электромагазин. Навестили батюшку с матушкой. Там Пигулевский. Матушка красная, закутанная — работала на огороде. Посидели на веранде под болтовню Пигулевского. От них сунулись было к морю. Но даже не вышли на пляж: шторм. По пляжу шуршит, несется песчаная поземка, ветер сбивает с ног, мотает ивовые заросли на дюнах. Аля помалкивает, но вижу, ей неуютно и хочется уйти от моря.
По Айе, мимо рыночной площади — в парк. Застряли было у магазина, Алена углядела на прилавке колбасу, сардельки, но пошел обеденный перерыв и ждать надо было 20 минут. В парке посидели у беседки в запущенном уголке, где пригревало солнышко. Над прудом носятся, взмывают на ветру, падают до самой воды чайки.
После обеда спали. (Слава Богу, голова у Али не болит, просто отдыхает.) Около 7-ми приехал из Таллина Копель. Короткий ливень. В 8 час. послушали радио (Козловский). Принесли от Фиры лещей.
Вечером — солнце. Блестит мокрая трава. У катитки Аля, а по ту сторону забора — старушкин щенок. А из-под скамейки у веранды, сделав большие глаза, на них глядит готовый к бегству Тихон.
Чай. Прочел несколько страничек (таких кровных) из томика Тургенева, найденного Алей в шкафу («Рудин», «Дворянское гнездо»).
Ночью (на сегодня), после того, как я чаевничал, а Аля сходила в одно местечко, сказал ей: «Поеду с тобой в понедельник». А потом так трепетно стало у обоих на сердце, что гляжу — Алена утирает простыней слезки… На пути Понимания, Освоения и Претворения в действие, на который мне удалось встать с недавнего (увы…) времени, единственным стимулом является, конечно, Аля. Любовь к ней.
Вылезание из немощи и физическое оздоровление (помимо нужности их вообще; отказ от курения, питья) в конечном счете тоже ощущаются мной как некий «подарок» Алене. И это чувство «подарка» тоже есть главный стимул в «одолении себя». <…>
17 июня.
Четверг. Ночью: в сумерках под одеялом четко очерчен Алин рельеф, а из-за него торчат Тишкины ушки.
Ненастье. Шторм. Дожди. Есть в непогоде и свое благо: не надо выбирать, куда пойти, и решать, пойти ли вообще куда-нибудь; можно безответственно сидеть дома, в тепле и дреме.
Записал день. Читал Тургенева. Алена принесла простоквашу. Стала чинить дверь на веранду, которая отходит.
Потом ремонтировала окно в комнате Т.М. (Т.М. жалуется на сквозняк). Последняя трудится над лещами, долженствующими появиться к обеду с гречневой кашей. Почти до самого обеда лежу, дремлю, засыпаю, выныриваю из дремы… Тишка на моих ногах лежит как грелка — крепко спит, вздрагивает. Алена копошится в своем уголке, наводит порядок на полках и в ящиках; починила заодно будильник; погодя, слышу, консультирует Т.М. на кухне.
За окном стремительно несутся тучи, раскачиваются, клубятся кроны сосен, налетает, шумит, гудит ветер.
Обед — лещи с кашей. Копель — по делам «сосновой горки». Предлагает принять Урма… Аля в 4.30 легла спать. Я — с Тургеневым. Молчание… и страх исподволь спирает дыхание… Господи…
В 5.30 голосок Али: «Долго я буду петь, чтоб ко мне пришел?!» Ели простоквашу. Потом гуляла с Тишей. Я — с Тургеневым.
В 7 часов после отдыха пришла Т.М. Заботливая беседа Али с ней об усовершенствовании ее удобств здесь. Потом Аля с блок-флейточкой. Немножко посвистала. И так это было мне — как родная ласка в самое сердце. А за ужином Алена наслаждалась — обрабатывала лещевую голову. И в заключение дня — веселые перспективы в части снабжения населения мясом…
18 июня.
Пятница. Серо. Прохладно. Сравнительно тихо. Почему-то после завтрака сильный «синдром», чем-то даже похожий на сердечный приступ: такой дикий пульс и дурнота. Крепко «отдремывался». Потом читали на диване газеты, казалось, что уже никуда не собраться. Но как-то незаметно все же собрались и решили пойти «до Петра Васильевича» в Дом отдыха, по поводу устройства туда Тамары Скаскевич. Побыв у него дома, вышли на море. Море сегодня серебристозеленоватое, пахучее, дышащее свежестью, неугомонно бурливое в крепком ветерке. Нигде — ни души. Шли легко, бодро. Посиживали, отдыхали. Проглянуло солнце. Вдоль пляжа стал подниматься, поплыл, заклубился легкий парок. Алена: «Благодать фантастическая, благодать вечная…» В итоге, глядь-поглядь, очутились у заставы — о чем сегодня и не мечтали! Хорошо отдохнули на последней скамейке, потом прошли на автобус и в 4.30 были дома. После обеда — дрема. Я встал в 6 часов и записал дни (вчера и сегодня). А Алена выползла в 6 час. 15 мин. Идет и ворчит: «А меня никто не прикрыл, а я этого не забуду, это учту» (шутя). В 7.30 Аля варила кашку Тише. Потом сидела у «меня»; продолжение разговора об «Алых парусах», начатый еще на море. Аля с увлечением говорила, какую она представляет оперу на этот сюжет: «И какой апофеоз!..» И о том, как бы эту оперу мог создать Чайковский. (Оперу «о воплощении мечты, о счастье».) Образ Ассоль должен быть выражен танцем. В 8.15 пошла в спаленку, позанималась до 9-ти. (В это время дом стал сотрясаться от ударов: Копель дробит бут для «декоративной стенки», которую Муська желает поставить около своего «альпинария»…)
