В 8 часов пришли Гаврила и Тая. В новом каком-то качестве… Говорили главным образом о смерти… и возможных отношениях к ней (началось с нападения Тайсы на Солоухина… конечно). Пили чай. Ушли около 11-ти. За лесом поднялась полная луна.
10 июня.
Четверг. 11–12 круг: на море через «Мереранну»; в центр; к маяку; на реку; мимо тралфлота — домой. На море по пустому пляжу несется режущий, прямо-таки полярный ветер. Идти к заставе невозможно. Пляжем пробился к «Лайне», мимо Синёвых на Айю; тут захотелось прикоснуться к старым местечкам. Обошел «обеденную» тропку, заглянул в коридор, где был кабинет Петра Васильевича, зашел во все по очереди магазины — сапожный, галантерейный, в аптеку. Было так, будто перелистнул картинки старой, милой книги… Все-таки опять потянуло на море: прошел к маяку мимо «межколхозного санатория», остро пахнущих, только что постриженных газонов. Постоял под защитой высокого забора, что окружает его, но и здесь, несмотря на солнечный припек, очень холодно и зябко. Зато долго сидел в затишье над рекой у пристани. Тихонько тарахтели-маневрировали тральщики. Река курчавится белыми гребешками. Ветер несет по ней темные полосы ряби. Вольный простор, вольный воздух, вольный Дух!!. Невозможно привыкнуть к этому ощущению пронизывающей, хрустальной, вздымающей чистоты! На ходу ли, на отдыхе ли — не покидает тебя чувство наслаждения, упоенности ею, погруженности в нее!
Домой — вверх по реке, мимо тралфлота. Попутный ветер усердно подгонял и даже сквозь кожаную куртку холодил спину. Благодаря холодам все события в природе задержались. И поэтому, несмотря на то что сирень уже в полном цвету и лиловыми купами своими ознаменовала начало лета, все зеленое царство природы: листва, травы — еще полно первозданной свежести, яркости и такого веселья, какое бывает только в разгар весны.
Дома не захотелось сидеть в комнатах, побыл на лужайке. Но сморила дрема. Спал до обеда и после него у себя на диване. После чего записал день. (5.30 дня). Часок посидел у дровяного сарая в косых лучах вечерних, пока не поползли тени. (Тут же Муська и Стась.) Потом дома читал «Худую траву» Бунина. В 8 час. Т.М. ушла на телевизор, а я в натопленной кухне основательно умылся, как всегда «по частям». В 9 часов закончил Бунина. <…>
11 июня.
Пятница. Часто просыпался в сумраке и гнете всяческом. <…> «На воле» — все то же: густо-синее безоблачное небо, яростный свет, пронзительная чистота и все тот же ледяной ветер. Идти никуда не тянет, наоборот. Пошел сидеть в уголок к клёнику: здесь единственное местечко, где тихо и ласково греет солнышко. Прилетают сюда птички всякие — отдохнуть на заборе, повертеть головкой, потрясти хвостиком, тут же подцепить мушку… А то есть еще и такие, которые, внезапно возникнув на заборе, всплескивают над головкой крылышками, как ладошками, и при этом непрестанно низко кланяются, показывая белизну основания хвостика, («подорожник»?). В траве появились молодые колоски: скоро зацветут полевые злаки. Ветер стих немного. Я перебрался к сирени на лужайку. Налетают разрозненные выводки скворчат, преследуют стариков, непрерывно вереща, клянчат подачку. Те — не дают: идет урок самостоятельного добывания пищи. Кружат над участком чайки, пикируют, что-то склевывают в ящике для отбросов. Если на них, летящих, смотреть против солнца, то кажутся они очерченными серебряным нимбом: это просвечивает белизна махового и хвостового оперения.
До обеда дремал. Читал Бунина («Сверчок»). День ползет еле-еле. Не дождаться, когда же настанет завтра… сосет сердце, даже мутит немного. После обеда сидел на веранде. Хорошо, тепло, солнечно… Если не видеть и не замечать (это главное!) помех: слева развешанных у времянки пеленок, валяющихся игрушек, стаськиного матраца на дровянике, а справа не слышать духового оркестра и ударов барабана, несущихся из пионерлагеря…
Да я нынче почти и не замечаю никаких этих помех; во всяком случае, им не удается влиять на меня ощутимо, ибо они поистине — суть ничто! Но сегодня у меня немного «болят нервы»: видимо, переборщил вчера с пребыванием на ветру и солнце. Поэтому, наверное, и пойти никуда не захотелось утром. С 5 до 5.30 записал день. Попытка читать «Вестник» (очень, очень много хорошего). Но потом решил прекратить, т.к. сижу «на юру»; лучше потом. 6–8 кофе у Копеля с приехавшим главным архитектором Нарвы (его предложение оформить мне сосновую горку во временное пользование!).
Ужин: макароны и …бигуди. Прибежал Копель: в телевизоре Симонов с увертюрой из «Руслана». 10.30 — один. Перед сном еще приход Копа: рассказ об извлечении нитки из шва Лидии Александр. Гордзевич.
Предстоящий этот приезд Али сюда напоминает некое (правда, продленное) свидание в условиях некоего заточения… Свидание скоро кончится, а я останусь в своем заточении, в заточении в самом себе. <…>
12 июня.
Суббота. Высокая белая облачность с голубыми прорешками. Очень свежо. К 11-ти тучи ушли, все опять синё и солнечно и… очень холодно. 12.20 — звонок Али: «Где вы все? Давно звоню! Здорова». На мое предложение не надрываться и не ехать сегодня: «А ты хочешь, чтоб я два дня надрывалась?!»; «Все прошло хорошо; выехали из Турку в 6 часов вечера, а поездом — в 10 часов. Разбудила таможня, а мы сразу заснули! Выеду часа в 2, буду часов в 5. Не сиди зря на крылечке».
Читал газеты; был у Фиры на веранде, поспал в спальной, заходил опять к Копелям… а на часах еще только 3 часа. Почитал «Вестник» (за окном на заборе появился «птичик» с сынишкой: угощает его бережно какой-то букашкой).
4.45 Аля с Тишей в машине у калитки. 5.30 — обед. Тиша чувствует себя дома. До 9-ти вечера рассказы Алены о Финляндии: «бекары», ее отсыиание (!!), режим, комнатки, тишина. О «Борисе Годунове», о Юре [Симонове], золотых перчатках Бушей, о том, как все на них с Аленой пялились, сидящих в первом ряду. О событиях в Мариинском театре, о Крастине, поедающем Федотова («Лоэнгрин»), О Консерватории, о «наоборотах» во впечатлениях на экзаменах и великолепии самых малых «мышей». О «Левше» — с увлечением, в красках и подробностях. О том, как много сделала дома: книги, порядок, белье. Тиша все время, пока Аля рассказывала, тут же с ней… и никакие философии не лезли в голову, а просто было Благо, и Хорошо, и Добро. Вечером на веранде как-то незаметно и легко Алена собрала свой велосипедик.
13 июня.
Воскресенье. Троица. Дал Але спать, пока сама не проснулась. (Тишкина заспанная рожица, вылезшая в ногах Али из-под одеяла..
День серый. Идет дождь. Очень тихо (непривычно!). Голова у меня очень «худая» почему-то, давно не было такой: то ли от резкой перемены погоды, то ли от незаметного, но сильного и непрестанного напряжения истекших недель, и особенно последних дней, получившего с появлением Али свое разрешение, утоление и естественную реакцию. После завтрака Аля занялась: доделала все с велосипедом (накачала), распаковала и зарядила новый обогреватель, проверила и привела в порядок проигрыватель.
Вернулась Т.М. с газетами. Аля читала их на диване. Я дремал. Потом в общих чертах изложила планы будущих поездок оркестра (в Австралию — 1978, Италию и т.д.) и свои правильные ответы на эти темы, данные ею Стрижовой. («Господи! 1978 год!»)
В 4 обед. После обеда Алена легла спать в спаленке. Я, тоже немного подремав там, сел и записал последние деньки. Сейчас 5 часов 40 мин. Тучи поднялись, проглядывает тихое солнышко. Кроны сосен, листва березки и кленов неподвижны. Голова моя тоже пришла в порядок. 6 час. Аля проснулась, сели пить чай. «Проснулась и не знаю, где я, что я, то ли легла на ночь; куда бечь?» Затем рассказала, как в недавние холода в Ленинграде купила шерстяные портьеры для спальной: сразу стало тепло, темно, тихо; о том, как была в гостях у Ирины, об Ирининой улочке и Иринином «старом доме» напротив («жила вон в том окне старушка, часто подходила к окну, потом все реже, потом перестала, а там и занавески сменились…»).
