А денек тем временем нахмурился, небо затянуло. В открытую форточку ветерок наносит непрерывный гул машин со стороны шоссе: видимо, очень влажно. В 5 час. дня пошел дождь с мелким снегом. Рано стало темнеть. Так я и не пошел никуда: посиживал, почитывал, прислушивался к обрывкам смутных мыслей и ощущений… и так до ужина.

Появились дядьки из телевидения ФРГ, но я их не принял: отъехали ни с чем. После ужина с Ириной Ш. ездили в Зеленогорск на переговорный пункт. Странное впечатление: темнота, редкие фонари. Поблескивает мокрый асфальт, уходящий в ночь, и нигде ни души, совсем как зловещее начало трагического финала!

Дома — читал. В 10 часов позвонил к Але: она уже в постели; рядом «землеройка», ночующая эти дни у нас.

30 марта.

Пятница. Утро и весь день в тумане. Похолодало, стынь, тишь; укутанное мглой, потайное действие Весны. В 9 часов утра звонок Але: уже в кухне, «на ходу». <…> Заезжала И.Ш. В 1-м часу дня поехал с ней. У Мити — Радчик, Ашкенази, Котикова. Шостакович «болтает» опять о двухлетнем своем бесплодии, Рахманинове, обязанностях «хорошего» гида в музеях, о случае с Тухачевским, взявшим где-то в музее на себя обязанность гида, по причине малограмотности последнего. Обед с Шостаковичами. Ирина отвезла меня домой.

На выезде из ворот застряли в мокрой мешанине снега, Вызывали «трех мушкетеров» с лопатами. 4 часа — дома. Дрема. Чтение. Зябко. Что-то смутно на душе. В 6 часов звонок к Але. Ее плодотворный день: утром репетиция с Тищенко (концерт для флейты с орк.), потом репетиция в оркестре и после нее еще репетиция с Тауэр.

Вчерашние немецкие телевизионщики толкутся у Оника (??). Зоя [Стрижова] на партсобрании хорошо осадила 2-й оркестр. Еще чтение. Японский фильм. Мой шок от наглядности предстоящих японских дел… 10.30 с Норой звонили к Але.

31 марта.

Суббота. С 10.30 до 11.30 — до гликмановской горки. Пасмурно, тихо, но от снега тянет холодом. По дорогам много вытаявшей земли. В лесу снега совсем слабые, лежат неглубокими, рыхлыми пластами. Воды нынче почти совсем нет: слышал подснежное журчание только одного ручейка. Бывали годы, когда здесь весной весь лес полнился колокольцами, журчанием и даже шумом множества родниковых ручейков — песней воды.

Идется вяло, ноги тяжелые… Дома надел шубу и целых два часа сидел дышал на балконе. Холодноватая, немая тишина. Даже ворон почти не видно и не слышно. Прилетела пара синичек, перепархивала в березках.

Пришли три местные псины, расположились около меня. Тигровая беременная сучка, грудастый кобель (видимо, ее супруг) и рыжий кобелишка, тоненький, тонконогий, поджарый и робкий. Их молчаливые, но такие выразительные мизансцены, окончившиеся добровольным уходом рыженького.

Подошла Нора с Мишей; рассказывали о своих нарвских делах. Заезжала на минуту Ирина Шостакович. Нора и Миша оставались до обеда. Беседовали о вкусной еде, о черепаховом супе, об эстонском супчике из креветок, об икре, блинах и пр. и пр. Зябко сегодня в комнате. После обеда забрался под два одеяла и крепко заснул. В 4 час. сел с Лесковым. В 5.50 закончил книгу.

За окном серо. Спускаются ранние сумерки. Обступило глухое молчание. И тихонько сосет сердце, будто тянет его кто-то за тонкую ниточку… Будто прицепилась к нему мышка и виснет неподвижно. «Некуда»…

Но как же это?! Как представить это? Волосы дыбом?!! Да! Но там не будет времени? Там не будет и «навсегда»? Ибо минует там Все мгновенно («момент вечности»).

6.15 — звонил к Але: собирается на концерт (Дмитриев: Рахманинов). Кино: одесское шарлатанское безобразие. Жарко, дышать нечем, тоска, устало сердце… После кино внезапное появление Ирины Ш. <…> Посидели у меня. Ирина в смуте, в очередном своем замкнутом «пике» (о Полноте и Покое…). Проводил до машины. Рассказала сон Д.Д., от которого он проснулся в страхе: шел с ней вдвоем по краю пропасти. Около 11-ти позвонил к Але. Долго говорили. И как чудо, от нее, от ее слов, от ее сердца и существа пришли ко мне эти самые — Покой и Полнота! Вернулся к себе в комнату освобожденный, спокойный, с ровно бьющимся сердцем, лег спать и сразу крепко заснул.

1 апреля.

Воскресенье. Утро светлое. В 9 к Але: через 15 минут уезжает. К 11-ти выглянуло солнце. Писал дни до 12-ти. Заглядывала на минуту Нора, тянула на улицу. Не пошел, остался дописывать. Сидел на балконе с 12 до 2. Появилась Ирина Ш. <…> Долго обо всем разговаривали. Д. Д. закончил вчера 1-ю ч. нового квартета.

Проходившая Ася Соловьева поздоровалась с И. По-видимому, приняла ее за мою жену. А Нора потом с подмигиваньем сказала: «Опять у вас была дама в норке?»

После обеда подремал и в 3.30 пошел в сторону станции. Веселый день, в бодром северном ветре. Высоко в синеве плывут редкие прозрачные чешуйки. Снега на открытых местах почти не осталось. Только в тени домов да под деревьями лежат потемневшие лепестинки, отороченные ледком, роняющим светлые капли. Синеют лужи на огородах. Кудлатая, пожухлая прошлогодняя трава и та радует и будто и сама радуется. На тополях налились почки. Громады их крон на фоне бледной выси неба выглядят набрякшими и особенно мощными. Ярко зеленеют сосны. Ослепителен на солнце смуглый румянец и белизна берез. Вершины олешника рыжеют массой крупных сережек: вот-вот запылят.

Упоенно щебечут, трещат, заходятся песней скворцы, славословят свой день нежнейшими, умиленными посвистами.

Посидел на станции, потом перешел полотно и попал в уютную, уставленную разноцветными, ухоженными, явно личными домиками улицу под названием «Привокзальная».

Почему-то не рванулось, как когда-то, мое «очажное» начало — иметь вот такой домик. Видимо, и этот неутоленный уголок души почти перегорел, «избылся». Конечно, если удастся Але ее строительство, я восприму его как чудо и буду счастлив и за нее и, конечно, если доживу — то и за себя. Но пока еще нет ничего и не надо. И совсем не надо и думать об этом. Показалось, что из частого леса, примыкающего к домикам, послышалась песня дрозда. Может ли это быть? Так рано?

Дома был в 5.30. Посидел еще на солнышке, а потом записал эти строки. В 6.30 позвонил Але. Потом поздравил с днем рождения Александру Дмитриевну [Бушей]. Около

7-ми часов поползли над лесом тучи с северо-запада: быть перемене. 8 часов, югославский фильм «Свирепый». Слабо и бутафорски. В ожидании звонка к Але (у нее опять концерт с Дмитриевым) сидели в пустынном коридоре с Норой и Мишкой. Они нет-нет да клонят к «своим» темам гликмановского толка. 10.30 позвонил к Александре Дмитриевне. Аля уже там, в гостях по случаю дня рождения «Сами». Возбуждена, еще вся в атмосфере своей удачной игры; разговор быстро закончили. У себя прочитал комментарии к лесковскому «Некуда». Комментарии, конечно, с сильным душком. Заснул благополучно.

2 апреля.

Понедельник. Как и ожидал, утро пасмурное, холодное, ветреное. В 9.30 позвонил Але. Собирается в Консерваторию. Вчера ушла от А. Д. в час ночи. Было уютно и «весело». Димка сказал Але: «Когда вы у нас — это всегда бывает весело, и тогда у нас как весна!» Конечно, пока говорили, у нее убежало молоко…

До 11 писал вчерашний день. В аптеку. Серо, промозгло, ветрено, совсем (было бы) похоже на осень, если бы не всепроникающий Весенний Свет.

Дома у меня Нора, все со своими темами. Вскоре появилась Ирина [Шостакович] и была долго, почти до самого обеда. «Расскажите веселое, о гликмановском вчерашнем обеде» и т.д. и т.д.

С обеда совсем потемнело, небо заволоклось низким пологом хмари. На душе тоже тяжело и печально. Придя с обеда, лег подремать, но и в дреме была тяжесть и тревога. Встал в 4: на балконе мокреть, моросит дождь. Вот и хорошо: к Шостаковичам не пойду. <…>