Домой пошел лесной дорогой. Присел на приступочке у Колиного дома; теплынь. Влажный снег на дороге садится под ногой, в следочках кой-где водица. На крыльце одного из киношных коттеджей на солнышке — два кота. Когда выходил из дома, на дороге была группа: «московская» мама с сынишкой и червеобразный, ушастый, прыгающий вокруг них щенок, а махонькая собачея облаивала их со своего «собственного» крылечка: «не смейте, мол, ступать на мою территорию!»

Перед обедом заглянул Мнацаканян, плакался на свои личные дела. Позвонил Але: выезжает в 3. После обеда прилег, дремал и любовался на трепетную игру бликов на стене, отражающих световые вспышки падающей на балконе в талую воду капели и скользящую по воде волнистую рябь.

В 4.45 пошел проверить, как Аля. И в это время ее появление. Сидела. Отдыхала. Потом прилегла, закутавшись в «пунхо». Усталая, с разъезжающимися глазками, в шоке переезда и новой среды. Меня «посасывают» незаписанные дни и нарушенность холостого порядка в комнате (?!).

В 8-м часу на ужин. Субботний бедлам: наплыв «гостей», шум, тетки не успевают обслужить, жарко, слепящий свет от желтых занавесок на окнах… Появление Ирины Шостакович. С ней к нам. (О Мите, Баршае! Четырнадцатой симфонии Ш., дирижерстве Ростроповича, записях, о том о сем. Утомительно.)

В 10-м часу Аля ее проводила к машине. Рано легли. Очень жарко как-то.

Аля — настоящая!!!

25 марта.

Воскресенье. Оба плохо спали. Но проснулась Алена хорошая: на подушке — два «синих цветка». После завтрака — «и стирки всякие», и сон, конечно, глубочайший. С 12.30 до 1.30 на скамеечке у дома. Теплынь. Снега на глазах тают. По дорожке бегут струйки, искрятся, уносят пузырьки воздуха, кусочки снега, рушат хрусткие льдинки, скрываются под снег на обочинах… Веет свежий ветерок. Сидим, подставив солнцу носы. Красивый папа с мальчонком, упорно набирающим в резиновые сапожки снег; «московская» мама с детенышем, всякие вновь прибывающие кинодамы и господа во всяких кожах и мехах.

После обеда сон. Проснувшись, любовались на (по-вчерашнему) играющие и несущиеся на стене блики, на причудливые тени «жучка» и стерегущую его «щуку», на рисунок прямых и отраженных солнечных пятен… Потом сел записать дни, Алена — с А. Толстым («Хлеб»). Кино: «Комитет 19-ти». Потом Нора и Миша у нас. Шампанское.

26 марта.

Понедельник. Ночь. У меня: сознание невыполнимости всего предстоящего, неодолимость (Япония, лето, осень…). Небывалое чувство безнадежности; главное — физическая несостоятельность… (сердце болит). У Али: чувство полного одиночества в окружении общего предательства. <…> За окном теплынь, солнце, капель. Вторично проснулись повеселее. Опять разговор: как спастись от поездки в Японию? Конечно, выхода не нашли. Выпили кофеек и 2 часа сидели в мягких креслах на балконе, в солнечной тиши. Вороны, летящие парами. Два события: на балконе снег стаял, появление первой мухи и крапивницы, пьющей воду из лужицы. Приезжала Ирина Шостакович. После обеда — сон, Аля на тахте в уголке. Проснулся голодный. Кофе. На стене сегодня нет пляшущих отраженных бликов: лужи на балконе высохли, капели тоже нет. О треске нынешнего качества, картошке обмороженной (целыми поездами), о Системе, «Суслике» и его роли и о пр. Потом долго о [ритмической] фигурке (Гендель; Шостакович, начало Пятой симфонии) и прочих трудностях фразировки, расчете дыхания. Много о моих и Алиных путях в Любви. Наконец, о конкурсах и о гибели старичка-сапожника Ивана Семеновича. Проговорили почти до ужина. Кино: «Звуки музыки». Прелестно!

27 марта.

Вторник. С утра оба вялые. После завтрака дремал. Вышли посидеть на скамейке. Появилась Ирина с пирожными. Когда уехала, пошли побродить. К лесной дороге не попали: непроходимая лужа. Встреча с псиной и угощение ее колбасой отдыхающими. Часок походили дорожками вокруг дома. Серо. Просвечивает солнце. Но зябкий ветерок. На дорогах снежная слякоть. Снег стремительно тает, почернел от слоев вытаявшей, опавшей за зиму, хвои. В лесу оголились кочки, высунулись черничные кустики; под каждым деревом кольцо проталины. Все это показалось сначала неуютным; но когда представили себе возвращение в город — обернулось счастьем, почти раем.

С воронами я ошибся: еще только строят гнезда, носят прутики и веточки и большими стаями ведут брачные игры. Вот, расселись за домом в березовой роще, галдят хриплым хором, что-то решают нам неведомое. Аля узнает голос какой-то своей знакомой, особенно крикливой вороны, живущей где-то за дорогой, напротив нашего дома. После обеда оба в сон. В 4 час. проснулись. На стене полосы яркого солнца, за окном голубой, разгулявшийся денек. 4–5.30 Алины мысли в связи с моими записями. Прошлое записанное всегда лучше прошлого, когда оно еще было настоящим. Ибо записанное — оно уже преодолено, оно мое, зыбкий «мостик» его преодолен мной. Преодоление его стало действительностью, оно — мое. Будущее же состоит из надежд и намерений. Надо быть, знать, ценить только настоящий миг. <…> 5.30–6 на балконе. Предзакатный час. Солнце за вершинками леса. Скоро повеяла вечерняя стынь, набежали тени. Кино «Медная башня» (чешская картина, нудная и надуманная). Устал, недомогание какое-то. Зашли Мишка с Норой. Каким-то образом разговор набрел на тему Акима [Козлова]. Нахлынула «филармония», стало совсем «сумно».

28 марта.

Среда. Тягчайшая ночь. Сердце болит. Опять задавило сознание неодолимости предстоящего, страх, что «не выдюжить» всего чисто физически… Встал с сильной болью нервов… Аля проснулась хорошо, отдохнувшая, но тоже скоро заболела головушка. К сожалению, мое худое состояние (к счастью, немного) прорвалось: придрался к Але, что не так налила термос, дала мне с собой не те носки, что на столе оставила что-то не по-моему. <…> После завтрака спали до 12-ти. Встал с намеком на головокружение (еще не хватало?). Вынесли на балкон шезлонги и стулья и сидели на воздухе с 12 до 2.30.

Солнечно, но дует свежий ветерок. Подошла Нора. Заезжала ненадолго Ирина Шостакович. Норка интересно и ярко рассказала фильм (с участием И. Монтана). После обеда Нора заставила Алю принять таблетку и лечь в постель. Я тоже дремал до 4.30. Потом налил себе и Але кофею. 15.15 Аля стала укладываться, сижу и потихоньку дрожу в «ожидании часа» ее отъезда… Сидели друг против друга грустные. Солнце ушло, стена погасла. Аля: о девочках, о семье Жанны, о Данилове, о «возрождении» В. Федотова, его натуральных флейтах, его выступлении в Малом зале, игре на «piccolino» [блок-флейте], которая звучит как «хрустальные подвесочки под ударами молоточков гномов», и о наших оркестровых преступниках: на днях у Федотова кто-то на эстраде пополам перегнул клапан?! Закончила сказкой о мальчиках с коротким и длинным именем.

В 6.45 вышли на скамейки. Подошли Миша и Нора. Скоро подъехали Шостаковичи, и в 7 час. Аля уехала.

Поднялся в столовую. С моего места видна скамейка, на которой только что мы ждали с Алей машину. Показалось, что мы с ней все еще там, зримые, осязаемые, одновременно сосуществующие самим себе: ушедшим… Есть какие-то переходные мгновения, когда ушедшее еще не стало полностью прошлым: есть кадры Бытия хоть исчезнувшие, но еще зримые, осязаемые и существующие в какой-то своей реальности… В 7.55 позвонил. Аля уже дома. Кино: дрянная, крикливая «приключенчески-разбойничья» румынская картина. Вспоминаю свою мысль о возможности «великих» деяний у малых народов… Простился с Аленой, лег рано, но очень долго не спал: вставал, курил, читал Лескова.

29 марта.

Четверг. В 9 поздоровался с Алей. Она хорошая, бодрая. У себя открыл дверь на балкон. Утро — теплейшее, тишайшее. Березки стоят как вкопанные, не шелохнутся. Воздух — хрустальный. Солнышко сквозь дымку ласково пригревает. Сел писать дни. Писал почти до 12-ти. Вынес шезлонг: посидеть, подышать на балконе. К 1 часу пришла И. Шостакович. Рассказывала про вчерашний их визит к Тищенко. Скоро озябла, пошли в комнату. Все наседает на меня: «Надо больше дирижировать, ездить, делать новые вещи, нельзя уходить — погибнете сразу…» Что им всем отвечать? И правда это, и неправда. И верно, и совсем неверно. Сложно, все противоречиво, а главное, выбора нет и СИЛ НЕТ. После ее ухода — почитал. Читал и после обеда. Потом часок дремал. Проснувшись, вновь сел с Лесковым. Закончил 2-ю часть.