Немного финал Четвертой: немного, но ярко. После обеда Аля на веранде, на раскладушке. Я только присел над тазиком — переполох: Зоя Николаевна со «свитой». В беседке оживленная беседа о балетах со Светланой Константиновной. Через час уехали прямо в город. Мы с Алей на море — до камней. Знакомый пограничник с девицами. Посидели. Течение реки видно далеко в море — полосой всплесков. Шорох и шипение воды на песке. На полпути домой, у обрыва дюн — на ящике оба, рядком. По очереди в море — ополоснулись. Очень жарко. Следы: «ноги» и «гусиные лапы». Домой — кругом по реке. Душно. До и после ужина смотрели виртуозов бадминтона на корте в парке («девочка-окунек», с толстой косой, метким глазом, волей, содержанием и самолюбием). Дома вместе — увлеченный анализ шахматной партии (той, что кончилась вечным шахом Спасскому).

Легли в 10 с надеждой: завтра — на ту сторону. Ночью вставал, пил чай и долго слушал глухое молчание ночи…

22 августа.

Вторник. Бодро встали. Но после завтрака вдруг немощь, муки безволия, поиски объективных поводов не ехать: «да жарко, да небо ненадежное, Аля, мол, вяловатая». Чуть не поссорились. Внезапная правдивость моего признания истинного состояния спасла: решили ехать докуда удастся, как Бог даст. К реке. Тишь. Гладь реки как зеркало. Но с запада поднимается пелена мглы. Плывем. На въезде в Россонь краткий дождичек. Лодка идет легко и ходко. У малой отмели Аля села на весла. Молчание затуманенных далей. Стога. Причал у баньки. Приветливая дама из прошлого с мужем — сугубым работягой (их голубой катерок). На выходе к Чертовой горе — дождь. Спорый, но недолгий; спасались под липой и у крайней избушки под навесом. Лес. Запах прибитой дождем пыли, смоченной хвои. У обрыва над моим плесом — привал, завтрак. Увы, какие-то дачники неподалеку, их костер под обрывом, кругом все какое-то мятое, затоптанное… В Горках — у дома Лидии Григорьевны. На дороге — дед. Узнал, заулыбался голубовато-белыми глазами. Гостевание; Тузик, рвущийся с цепи; овца у крыльца; доение козы. Приход его величества пьяного рабочего «класса», трапеза, кошмар пьяной трепотни, духоты (уха из линя). Приходил в себя на крыльце (отдышался). Жалостный и страшный распад бывшего моего крестьянского рая. Мира, где, казалось, было когда-то спасение от всего… (где жила «своя» среда!).

Стадо овечек, плотной одинокой кучкой уходящее по дороге. Неистовый треск мотоциклов на дороге, вдали туча пыли от снующих в совхозе грузовиков. Всей компанией — к Прасковье. Древняя изба. Лесная благодать, почти заплотинное царство. Прасковья, спящая на скамейке. Проснувшись — предстала этакой расплывшейся дачницей-гегемонкой. Посидели. Осмотрели избу. Поласкали Киску. Тронулись. Прасковья — «в желтых огурцах» с нами до полдороги. Аля, потрясенная до глубины души Прасковьиным обликом и флюидом…

На выходе из лесу просвеченная солнцем розовая поляна, поросшая крохотным пухом иван-чая. Отчалили. Солнце низко. Аля — на веслах, наслаждается. Речное молчание, речной запах, журчание воды, низкие ласточки над тростниками. Порой режущий треск проносящихся моторок. Дома были в 8.30. Голодные, съели подаренных Лид. Григ, копченых окуней и подлещика, с жадностью пили я — кофе, Аля — чай. Легли рано, но спали оба неважно. <…>

23 августа.

Среда. После завтрака разбирали шахматную партию. Потом я — под одеяло, Аля — на солнышке у крыльца с «Соловьем» и воробышками. Облачно. Ветрено. После обеда — сон. Я — недолго. Але никак не очнуться, долго не приходила в себя. К 5-ти часам нараставшая небесная мгла разрешилась короткой грозой. Похолодало. На веранде. Долгая беседа о предстоящих почти неразрешимых проблемах ведения хозяйства и быта. («Праскивида» и пр.) И о том, как выкарабкаться из них и как неоткуда нам ждать помощи.

После ужина продолжение темы о быте. Партия в шахматы. <…>

24 августа.

Четверг. Ненастье. Ветер. Дождь. Холодно. Не пошли завтракать. Доспали. <…> Попитались чем Бог послал. Я дремал, Аля убирала, вытирала пол, затопила и впервые села заниматься. Я сходил за газетами, записал запущенные дни на веранде, при обогревателе.

После обеда смотрели партию Спасского — Фишера. Аля легла с журналом. <…> В 6-м часу кончил запись дней (до сих пор). Аля ушла в магазин. Дождь кончился еще утром. К 5-ти холодный, затученный день посветлел, кой-где голубые просветы. Ветер упал. Тихо.

После ужина покупка Але брючек. Кружок в тишине вечернего парка, домой — по безлюдной Айе. Много сильно пожелтевших лип; желтые косицы на березах.

Дома — у круглого стола. Подвинули посуду — сели за шахматы. Сначала я сплошь портачил. Но когда Аля объявила «полную силу», вцепился в фигурки и я, и долго крутился, и сопротивлялся в Алиных лапах. Ночью пил молоко.

25 августа.

Пятница. На зов будильника — отмолчались. Выспались. Мылся, как всегда, из крана в саду студеной водицей. Синее, холодное утро. Золотом горящие стволы сосен. Низко плывут белоснежные груды кучевых облаков. Обильная роса. Завтрак дома. Аля: «Есть всякая вкуснятина». Сварила кофе, на столе: сыр, колбаса, яички, помидоры. Сам Цуц лакомится какао.

Алена, одеваясь: «Мормазетка заработала штаны!» и «Балагур-весельчак — транжира!» Аля села заниматься (работала до 12-ти). Я — около, на постели в сладкой дреме. Потом ходил за газетами. Аля, конечно, вцепилась в доигрываемую партию (Спасский — Фишер). Еле оторвал ее. До обеда на пляж (за батю и обратно). Ласковое солнце, свежий ветерок, вереницы облаков, журчание моря, невесомый воздух. Сияющий день. Хотели после обеда в дальний лес. Но пока Аля подклеивала свои вырезки о шахматах, день затучился, потемнел. Похолодало. Я сел заниматься на веранде (Четвертая Бетховена, 1 и 2-я ч.). Аля в комнате — за «Соловья». К 5-ти часам к Анне Максимовне. Закутанная в платок мышь в своем домике. Очень рада и тепла (о «выводах» стариков, о «как быть»? о фильмах ее зятя — «Каникулы Банифация», об отъездах в Ленинград). Домой, очень похолодало. После ужина дома. Светло, тепло. Записал день. Аля с книжкой Эльяша о балете (взятой у Синёвых). 9 вечера — партия в шахматы, по окончании Алена: «Черные играли гениально!» (Это я — черные!)

26 августа.

Суббота. Оба вялые. Завтрак опять дома. Пока Аля брякает посудой, убирает, подтапливает — дремлю. Начала играть, занималась до 12.30. Я медленно, недомогая, встал, наскоро брился, сплавал за газетами; придя, читал их. Холодно, сыро. До обеда проверка партии шахмат. В 5-м часу приехал на Дм. Вас. Копель. Поехали в Нарву. По дороге — гладиолусы Фире. У них очень холодно. Выручил ужин со всякой вкуснотой и тремя рюмками водки. Вечером Аля в ванной. Когда пришла ложиться, я уже засыпал. (Копель подарил еще один крестик.)

27 августа.

Воскресенье. Проснулись веселые и высланные. <…> Но после завтрака опять недомогание; видимо, простыл-таки у Анны Максимовны. Квартира здесь сущий ледник. Между завтраком и обедом весь день спасался под одеялом на диване. Аля с Копом — за бесконечными шахматными премудростями. После обеда схватка Копеля, Фиры и Алены на тему дымоходов в пресловутом «нашем доме»… Ушли около 5-ти на автобус. Ожидали около часа. На улице тепло и ласково. Наконец около б-ти — автобус. Рыжая великанша кондукторша, севшая мне лобком на плечо…

За окном синева реки. Сжатые поля в вечернем озарении. Успели в столовую на ужин. Вечером Аля на моей постели. Долгая беседа о предстоящем: 1) о хозяйстве, с которым Але и думать нечего справиться одной (Филармония! Консерватория!) Перебрали всех бабок, к которым можно будет взывать о помощи… 2) о «трудовом капкане», в котором мы оба зажаты, о невозможности вместе выйти из игры, т.к. у Али нет пенсии, и т.д. и т.д. Просто не представляю себе, как выдюжим. И совсем не вижу себя и своих возможностей за пультом… Говорили спокойно, трезво… Будь что будет… Будем стараться плыть…