11 августа.

Пятница. У Али за завтраком — «зигзаг». Мои две попытки — на море. Вернулся, неуютно, ветер. Я зябну… Посиживаем на веранде. Шахматы, Очень прохладно, небо сереет. После обеда — печка. <…> После сна хотели к бате и в Нарву, за подарком. Такси нет: прямо в Нарву. Ювелирторг. Обратно: очередища. Присоседились к девице, едущей за раскладушками. После ужина мы к Копам, а они — к нам. (Фото от Олега.) Вместе к ним. Неприятная встреча с Лавровым; вышло — он напрасно хлопотал о «первом» участке. Ожидание Яши. У них — шахматы, Аля и Яша. Яша к нам за раскладушкой.

12 августа.

Суббота. Крепко дремал. Уютно. Аля — топит, гладит. К 1 часу Коп и Яша. Пиво. Аля и Яша в саду за шахматами. Мы с Коппом — «философия» (о раке Природы). Обедать не пошли. Отдыхали перед «гостями». Питье (хотя и корректно). 6.30 — в гости Либерман. С ним в саду на опушке сосенок. Начало ненастья. Буря. Ночью домик сотрясается.

13 августа.

Воскресенье. Завтракать не пошли. Совесть… Чугунная морская даль, кипящая белыми валами. Холодно, вихрь, но ясно. Пришел Сергей [Кротов]. Его больные темы: судьба отца, та эпоха… Анна Максимовна, с гвоздиками Але. Исчезли Копели. Звонок к ним: уехали еще вчера… Появление Либермана. Разбор 13-й партии вместе.

14 августа.

Понедельник. Морем к бате (молитвенник). Хрустальный, синий день. Тень холодная. Солнце печет. Договорились о воскресенье: благожелательно, слава Богу.

К Сергею. Неожиданно решили — в монастырь. Обед у них, и в 4 выехали. Все удачно и благостно: и матушка Силуана (художники, а благодати-то сколько!), и Лидия Сергеевна (за хлебом), и «старый Волк» (грузди и папироска), и всенощная (трое мужчин; Алино лицо; Воскресение Христово на иконостасе и лучи вечернего солнца).

К Чудотворному источнику. Алино: «Умой лицо!» На обратном пути озерцо Глухое. Слава Богу!!. Вечером с молитвенником. (Я: матушке Силуане — 30 [руб.]; Аля: Волку тоже 25).

15 августа.

Вторник. Тихо. Сумрачно. Только прилег — приезд Юры и Бори [Никитина]. «Доклад» их. Аля — яишенка, салат; их коньяк. <…> На веранде — пиво. Моросит… Аля — с посудой. Проводили их на 6-часовой автобус. Вечером гнет совести достиг апогея. Аля стирает. После ужина — на море; встреча госпожи Лавровой (??), Пигулевского. Аля сильно затопила. Перед сном сегодня я — с молитвенником, но… почти не мог вникнуть…

16 августа.

Среда. Тепло. Пасмурно, ветерок. После завтрака на веранде. Начал заниматься. 10.30–12.30: 1-я ч. Четвертой Брамса. Сразу теснившие последние дни смятение и тьма духа — отступили… (немного). Аля рядом — с «Соловьем». У веранды воробышки и Алина дроздиха клюют булку… Приходила белая киса. Аля: «ООН!!» Немного с молитвенником.

После обеда к Анне Максимовне: дремала. Сказочное благолепие в ее домике: под окошками полянка, тишина, огородик. Вдалеке прошла гроза. Подождали. Налетели мокрые скворушки. После ужина — к Волковым. Его нет. Приветливо. <…>

17 августа.

Четверг. Тяжкое пробуждение. После вчерашнего… не занимался. Вихрилась совесть в перемешку с очередным бессилием. <…> Аля же, наоборот, загрузилась: утром наколола целую поленницу, после обеда села за «Соловья». Я — в кошмаре, с детективом. Наконец, в 1-м часу пошел на море (один). Теплынь. Серебристая мгла неба и водной дали. Мягкое, влажное дыхание моря. Слабый плеск воды, пахучая полоса зеленых водорослей. Дошел до камней. В устье, как всегда, лодка с носатым старичишкой. Посидел в тихом безнадежье, дышал. Мой тополь вывернут бурей. В парке в позапрошлом году погибла моя ель. Теперь вот — тополь, тот, что был вехой еще при Инне…

После ужина молитвенник. Аля подтопила. Всеми силами старался выбраться из тьмы душевной. Плохо удавалось, но все же стало немного легче. До ужина Копель с парторгом и арбузом. Рано легли.

18 августа.

Пятница. Заставил себя собраться, и с завтрака почти до обеда — 2-я ч. Четвертой Брамса. Поначалу ничего не слышал, но постепенно вник в звучание. И читал молитвы. После обеда подремал — и на море. Нельзя же совсем гибнуть. Но тут неуютно: сквозь дымку туч солнце печет, очень влажно, а ветер, хотя южный, — пронизывает. Поднялся в верхний парк, к прудику. Здесь благостно, тихо, шелестит листва, безлюдно… У Али с утра рецидив страшной головной боли. Утром пыталась работать «Соловья», а сейчас осталась лежать пластом. Отсиделся. Захотелось пройтись. Опять через рынок на море. <…> Распустился, надо остатнее время взять здесь что только возможно. Гнетет проблема Али: нет лада… Но есть любовь и понимание. И если быть на высоте, будет и лад. Надо, чтоб был.

На море — хорошо; ветер стих, солнце опустилось ниже. Голубая благодать, журчание прибоя… Даже крякнул вслух: «Ох, хорошо, ох, хорошо». Нет, нельзя больше распускаться! Надо идти, идти и надо дышать: спокойно, глубоко. И быть в Добре и Приятии. Дома 5.30. <…> Посидел у крыльца с воробышками, кишащими в траве в двух шагах: привыкли. Подошли Копели. Подсели к Але. Помаленьку оживилась. Условились вместе обедать. По уходе — молитвы.

19 августа.

Суббота. Проснулся плохой, дергал Алю, чтоб взялась за обед. <…> Все-таки пошла в лавку. Я — на веранде: 3-я ч. Брамса. Молитвы (жаль, что многого не понимаю по-славянски). На обед к Копелям, к сожалению — пиво… Осадок, нечистая совесть. Аля. Нудно. Ушли поздно. День и вечер — благорастворенный. Теплынь, тишь…

20 августа.

Воскресенье. 10.15 в церковь, по Айе. Райское, тенистое, свежее утро. В церкви жарко. Аля со свечечками почти всю службу выстояла. Я — выходил; сначала неприятие, одоление греховными образами до ужаса… С отчаяния стал взывать об исцелении от болезней <…> тупости и окаменения… Вышел на скамеечку, и когда вернулся — растворились Врата и зазвучали молитвы причастные и слова: «…но во исцеление души и тела» (!!) Выждали молебен и панихиду усатого старичка по его жене. <…>

Благостный, солнечный, благословенный уголок опушки леса, обступившей обновленные стены церковного кораблика. Елки с особенно сильными нынче «пальчиками» вершинок, сосны, дубки изумрудные, в небе — кружевное оперение высокого ясеня… Легкие тучки. Теплынь. Изредка тихое дуновение. Потом замыкание калитки матушкой — пустой храм, две лампадки. Батя с трепетом сердечным и слезами: «Христос невидимо предстоит», «Раскаялись?» Оба на коленях. Исповедь. Причастие. Голос поющей матушки. «Теплота». Минутка на веранде у них. Подарок Але — молитвенник от бати. Приход людей с младенцем, крестить. Домой — пешком. Заходила без нас Стрижова с кем-то. Обед у Копелей. Все сегодня по-иному. 6 час. — домой. И Копели к нам. У крыльца с ними. Вечером благая тишь. Совершенно особенная, осенняя, затаенная сосредоточенность и неподвижность зеленой глубины листвы. Даже налетающий ветерок, пошевеливающий ветки, или птицы, порхающие среди них, не нарушают этой углубленной, приемлющей самое себя завершенности — последнего самопогружения блага.

В 7.30 Зоя [Стрижова] с мужем и некой Светланой Константиновной. Расположились в беседке под жасмином. Аля с Василием Платоновичем — за шахматы; Зоя — в неутомимых, самоупоенных рассказах о «содеянном» и «достигнутом»… Сидели дотемна. Потом провожали: мы — их и опять они — нас. Осмотр дома, где они остановились на Нурме. Палатка.

Известие о Софе и Ефиме… от тетки на улице.

21 августа.

Понедельник. Встали хорошо. Мои сны: 1) в поездке с Кнаппертсбушем, Вальтером, Коутсом! 2) об измене Али… Подремал; до обеда на крыльце — запись дней. Аля рядом — с «Соловьем». Верещат рядом детишки. День погожий, но с ветерком.