По распоряжению органов власти, храм в Болотном (также, как и все другие храмы в районе, в области и по всему Советскому Союзу) был закрыт. Потом он был превращён в государственную собственность, а самое помещёние передано в распоряжение колхозного председателя — для хозяйственных нужд колхоза.
По указанию райкома партии, председатель колхоза, коммунист, использовал храм в Болотном в качестве склада для колхозного сельскохозяйственного инвентаря.
При посещёнии села заглядывал я в этот бывший храм, теперешний склад. Там внутри стояли плуги, бороны. На стенах, крючьях, висели косы, серпы, грабли… Вокруг храма стояли телеги…
А где кладбище?
Раньше около церкви было тихое, зелёное сельское кладбище. Могилы были покрыты изумрудной травкой, цветами, у каждой могилы стоял крест, росли кустики.
Но после закрытия храма и превращения его в склад, местное коммунистическое начальство шаг за шагом разоряло и кладбище.
Сначала были сняты двери, изгороди, и через все кладбище была проложена широкая проезжая дорога — от храма–склада до поля: чтобы при поездках от склада на поле и обратно не приходилось объезжать кладбища.
Затем было приказано расставлять инвентарь на кладбище: плуги, бороны, телеги.
Так были сбиты кресты, поломаны кустики, растоптаны могилы.
Потом, по приказу начальства, все могилы на кладбище были сравнены с землёй, и появилась ровная пыльная площадка для сельскохозяйственного инвентаря.
Так кладбище было превращено в специальную площадку для стоянки телег, борон, плутов — около склада, бывшего-храма.
Кощунство над храмом и кладбищем было закончено.
Никто не может теперь узнать на этой ровной, пыльной площадке, где похоронены его родные и близкие.
Теперь колхозники продолжают хоронить умерших на той же площадке для инвентаря. Хоронят мёртвых без священника: больше не осталось священнослужителей. Хоронят без церковных обрядов. Нередко даже погребение происходит и без гроба. Не из чего гроб сделать: нет Ни досок, ни гвоздей у колхозников.
Хоронят колхозники сами. Родные умершего принесут на носилках или привезут его на площадку, покрестятся, поплачут, споют сами: «Со Святыми упокой», закопают в могилку. А потом, по строгому приказу начальства, они должны хорошо разровнять землю, чтобы могильные холмы не портили площадку.
Кресты ставить на могилках начальство не позволяет: они мешают расставлять инвентарь на площадке.
— Только разреши могильные холмы оставлять да кресты ставить, — живо наша колхозная площадка для инвентаря опять в кладбище превратится, — заявляет «колхозный голова». — Вишь, сколько людей умирает!.. А мёртвым все равно, где гнить приходится: на площадке или на кладбище…
* * *
Так храм был превращён в склад.
А от тихого, уютного сельского кладбища не осталось и следа. На его месте расположилась пыльная колхозная площадка для инвентаря. Колхозники запрягают лошадей на могилах своих родителей…
Нет теперь кладбища. Через него пролегает широкая дорога, по которой колхозники ежедневно ездят в поде и скребут боронами по могилам своих родных и близких…
Перекличка живых и мёртвых…
В большевистском государстве даже мёртвых не оставили в покое: и над ними надругательство учинили.
Нет покоя живым… И нет покоя мёртвым…
Для живых — нет жизни. Жизнь на каждом шагу омрачается страданием, попирается смертью. Жизнь превращена в грандиозное кладбище…
Для мёртвых — нет покоя: нет могил, нет крестов, нет кладбища. Стираются с лица земли всякие знаки воспоминания о мёртвых–родных и предках…
Поэтому так трагически–парадоксально звучит тревожная перекличка между живыми и мёртвыми.
В колхозной частушке живые обращаются к своим мёртвым предкам с мольбою:
«Вставай, батя,
Вставай, дедка:
Нас тут гробит
Пятилетка!..»
Живые взывают к мёртвым: «Вставайте, мёртвые: живые погибают!..»
А колхозное кладбище, всем своим опустошённым, оплёванным видом, от лица мёртвых предков отвечает на это:
— От ваших мук, от ваших стонов душа болит… Но не завидуйте мёртвым и не помышляйте о смерти: на кладбище нет ни места, ни покоя… Смерть — даже смерть! — не даёт теперь никакого успокоения…
Разговор о «драконах»…
В эти дни, в апреле 41 года, я слышал любопытный разговор колхозников. Дело происходило на разорённом кладбище, рядом с закрытым храмом.
Беседовал я с тремя знакомыми колхозниками, которые копались там с починкой инвентаря.
Колхозники рассказывали о разорении кладбища, о надругательстве над храмом. О том, как ограбили их «Соловьи–Разбойники», как душат их непосильной работой «новые помещики». Поведали о том, как беспрерывно мучают их эти «нелюди» голодом, непосильным трудом и лагерем.
Во время разговора голос рассказчиков прерывался от волнения, в глазах полыхал огонь ненависти…
Один колхозник во время этой беседы взглянул на храм и, скрипя зубами, прошипел:
— У-у, драконы проклятые! Подождите: придёт и на вас пропасть, наступит и на нашей улице праздник…
На фронтоне храма виднелась большая полустёртая картина: Георгий Победоносец верхом на белом коне поражает копьём страшного зелёного дракона…
В гостях у колхозников
На Пасху многие знакомые колхозники приглашали меня, по стародавнему обычаю, в гости. Я заходил. Не хотелось обижать людей, и нельзя было упускать благоприятного случая: понаблюдать колхозную жизнь во всех уголках и в самых разнообразных проявлениях.
Хозяевам хотелось «попотчевать» приглашённого гостя: к этому обязывало русское гостеприимство. Но… угостить было нечем.
Это обстоятельство их очень огорчало. Они извинялись и, в смущении разводя руками, говорили:
— Вот, дорогой гость, дожили мы до ручки: на Велик день поставить на стол нечего, попотчевать гостя нечем. На Пасху пустые щи хлебать приходится.
— Кулича нет. Где же взять пшеничной муки, когда у нас и ржаной–то муки нет?!
— Мяса нет. В колхозе мы даже забыли, как оно пахнет… Мы не видим его даже и на Пасху…
— Даже водки нет. В нашей сельской лавочке, обыкновенно, нет никаких товаров, но водки бывало полно., А вот теперь, к Пасхе, и водка пропала. Скоро будет советский праздник, 1 Мая, так её теперь не продают, а берегут к своему празднику. И даже в колхозном буфете в последний дни выпивка перевелась. А водка сейчас до–зарезу нужна. Разве можно без неё хотя бы на часок забыть о нашей каторжной жизни?! Разве можно без водки хоть бы на мгновение почувствовать праздник?!
— Миска творогу да пара яиц в «толчёнке» (толчёной картошке) — вот и весь пасхальный стол наш…
Это было только в том дворе, где куры начали нестись.
— А прежде? Наше село бедное, но на Пасху во всех хатах у нас столы ломились от обильных яств: душистый борщ с мясом, вкусная лапша, студень, жаркое всех сортов, творог, сметана, пышные пироги, яйца… Ешь чего только душеньке угодно!..
— И; конечно, море водки… Без этого с седых времён праздника не бывало. Об этом мы ещё в школьных книжках читали: «На Руси есть веселие — пити»…
Так было.
А теперь на пасхальном столе у колхозников — хоть шаром покати: ни кулича, ни яиц, ни мяса… Пустые щи подают на стол в колхозных хатах…
Посетивши в эти дни очень многих знакомых колхозников, только в одной семье увидел я на пасхальном столе мясо. Глава этой семьи был на заработках в городе и выслал денег на уплату налога. Поэтому жена этого отходника могла к Пасхе зарезать поросёнка.
* * *
У голодных, замученных и трезвых колхозников не могло быть праздничного настроения, особенно настроения пасхально–воскресного.
Горе и отчаяние царило в деревне. Везде, даже за пасхальным столом.
