Так почему же Бонар Лоу был столь жесток с Красиным? Ведь именно он, являясь председателем палаты общин[1704], внес 22 марта 1917 г. на ее рассмотрение резолюцию, где предлагалось по случаю свержения Николая II «направить Думе братское приветствие» и «сердечно поздравить русский народ» с воцарением свободы. «Я полагаю, — заявил, в частности, Бонар Лоу, — не нам судить, а тем более осуждать тех, кто решил принять участие в правительстве союзной нам страны…»[1705] Казалось бы, политик довольно лояльный к новым властям России, пусть и не к большевикам, и вдруг такое.
Джордж Керзон. [Из открытых источников]
Полагаю, Бонар Лоу, сменивший Ллойд-Джорджа на посту премьер-министра, имел достаточно причин для личной неприязни к Красину. В кабинете своего предшественника он занимал пост канцлера Казначейства и был лично причастен к операциям с русским золотом: его имя неоднократно упоминается в архивных документах. Возможно, Бонар Лоу считал, что Красин сошелся слишком близко с Ллойд-Джорджем. Нельзя исключать и того обстоятельства, что он знал об их совместном золотом бизнесе и считал, будто его незаслуженно обошли гешефтом. А такое не прощается. Простая человеческая зависть. А здесь такая возможность отыграться, пусть и не на обидчике, но человеке, очень близком к нему. Конечно, все это только мои предположения, но кто знает…
Тут забеспокоились в Москве: не слишком ли торопливо Красин сдает позиции империалистам? 31 мая 1923 г. Политбюро принимает решение прямо указать Красину, что он «может входить в сношения с английским правительством только по прямому поручению из Москвы и только в пределах, даваемых Москвою». Но и этим дело не ограничилось. Меморандум Керзона следовало «опубликовать немедленно после его опубликования за границей, поручив редакциям газет открыть самую острую кампанию, направленную против английских требований»[1706]. Ведь ситуация в корне изменилась. Внезапно умер непримиримый Бонар Лоу, и на смену ему пришел более покладистый, как тогда считали в ЦК, Стэнли Болдуин[1707] (знали бы они, какое в недалеком будущем их ждет разочарование). Стоит ли так торопиться соглашаться поумерить пыл агитаторов в Афганистане?
Кстати, Стэнли Болдуин, служа в британском Казначействе, тоже занимался в 1917 г. операциями с русским золотом: и его имя мне приходилось видеть в архивных документах Банка Англии. Такая вот тесная компания любителей золотишка была у власти тогда в Лондоне.
И все же в конечном итоге советской стороне пришлось пойти на значительные уступки и даже выплатить компенсации некоторым подданным короны. Так, например, супруга одного из расстрелянных получила 10 тыс. ф. ст. — ровно столько, сколько и запросили англичане. Примечательно, что одно из основных требований к Москве касалось прекращения пропаганды в Афганистане и отзыва некоторых советских представителей. В итоге Красин вынужден был пообещать, что советское правительство «будет воздерживаться от поощрения народов Азии» к действиям, способным нанести ущерб британским интересам, «в особенности в Индии и независимом государстве Афганистан»[1708]. Как видим, афганский синдром у Лондона носит давнюю и хроническую форму. Как тут вновь не вспомнить генерала Комарова и приграничный конфликт 1885 г., когда Россия и Великобритания оказались в «шаге от войны».
И вдруг на всем этом фоне сомнений и колебаний по поводу выбора дальнейшего жизненного пути в письмах Красина появляются нотки, несколько отдающие языком пролетарского плаката: «Впрочем, насчет России ребятам тоже надо подумать. Не след им обангличаниваться и бросать родину, а краше и лучше нашей страны и нашего народа все равно ни в каких Европах ничего нет». Хотя в этом же письме, несколькими строчками выше, он пишет: «…Неволить вас к переезду или его форсировать не хочу, думаю, что вам остаться там можно будет, если даже придется перейти на более скромное положение»[1709]. В чем дело, неужели Леонид Борисович «прозрел» и в мгновение ока перевоспитался политически?
Но если внимательнее еще раз перечитать письмо к Любови Васильевне, то как-то плохо стыкуются противоположные по сути мысли в пределах одного письма. Вот взять абзац про родину и лучший в мире народ. Так он почему-то написан отдельно, прямо как для чужих глаз. Не подстраховывается ли Красин, подозревая, что письмо могут прочитать те, кто за ним приглядывает? Такое вот превентивное симулирование горячей любви к отчизне социалистической. А жена уж поймет как надо, а чтобы не поторопилась с выводами, он добавляет: «Ну да об этом еще успеем лично все вместе поговорить». И это только один пример.
Надо сказать, со временем Красин все больше и больше подозревает, что его личную почту контролируют. После смерти Ленина он в этом уже убежден. Его буквально приводят в бешенство задержки с доставкой корреспонденции. «Даже если считать, что письма, отправляемые „специальной почтой“ [по срочному тарифу. — С. Т.], пользуются особым вниманием потомков гоголевских почтмейстеров и городничих, и то 4 дня безбожно длинный срок, и сколько угодно копий можно было бы снять с письма и при 3-часовой задержке, — пишет он Миклашевской, словно предупреждая ее быть осторожней в любовных посланиях к нему. — Впрочем, я отнюдь не хочу этим сказать, что письмо непременно было где-нибудь на прочтении, вернее, оно просто провалялось в какой-нибудь из передаточных инстанций»[1710]. Однако в переписке Красина нет-нет да и проскакивают фразы типа: «пишу тебе письмо это с оказией и потому несколько свободнее себя чувствую, чем когда по почте…»[1711]
Безусловно, кремлевских властелинов, тем более в условиях обострения борьбы за власть по мере ухудшения состояния здоровья Ленина, не могла не интересовать «личная жизнь» наркомов, особенно если она настолько сложная и запутанная, как в случае Красина: здесь всегда можно найти на что надавить в нужный момент. Вполне вероятно, все дело и в ослаблении позиций самого Красина в партии и государственном аппарате. Его даже иногда стали «забывать» включать в состав делегаций на переговоры по особо важным для СССР международным вопросам, как в ноябре 1922 г. на конференцию в Лозанне по черноморским проливам. Куда уж показательнее. А после возвращения из Лондона и переговоров с Керзоном положение только ухудшилось: нападки возобновились с новой силой. Очень часто происходило это не в открытую, а за спиной. По московским коридорам власти поползли пересуды. Тем более что становилось все более очевидным: Красин разрывается между двумя семьями, а точнее женами — прежней и молодой, не столь поднадоевшей Тамарой. А тут еще и рождение очередной дочери от новой пассии.
Для меня представляется очевидным, что подтачивание позиций Красина связано именно с уходом с политической арены Ильича. Да, он занимался организацией сохранения тела вождя и даже в числе наиболее близких соратников нес гроб с телом Ленина.
Под наплывом эмоций Леонид Борисович не удержался и, хотя все больше подозревал, что всю его переписку читают, даже заметил в письме Тамаре в свойственной ему двусмысленной манере: «Да, умел В. И. жить, умел он и умереть»[1712]. Ну, если с «умереть» понятно — массы людей пришли проститься, несмотря на сильнейший мороз, то вот что имел в виду Красин под «умел жить» — не совсем.
Однако все эти церемониальные почести «соратника вождя» мало чем могли помочь ему в поиске нового положения в неофициальной партийной иерархии. Да, ему отвели почетное место, но у гроба. Нет ли в этом намека, что его время ушло вместе с покойным? Но все эти переживания Леонид Борисович хранил в себе, ведь внешне в его судьбе все выглядело более чем благополучно…
