— Твоя кулеврина заряжена, я проверял! — встретил меня брат Томас, вместо приветствия.

— Я знаю. Сам заряжал вчера, — согласился я, — А что случилось?..

И в самом деле, рядов штурмующих перед стеной не наблюдалось, и даже разъездов конницы польской шляхты, к которым мы уже привыкли, как к пейзажу, тоже не было.

— Польский лагерь бурлит, — мрачно сообщил брат Томас, — Разведчики доносят, что всё войско пришло в движение. А ещё поляки с литовцами зачем-то выкрасили свои палатки в ярко-красный цвет! И оружие. И щиты. Представляешь? Щиты с родовыми гербами закрасили красным, словно в кровь окуну…

Брат Томас осёкся. Я сделал вид, что всматриваюсь в даль.

— Прямо, как святой старец с Афона вещал… — напряжённо пробормотал командор.

Я опять промолчал.

— Хм!.. А может, это добрый знак, что враги зашевелились? — спросил пространство перед собой брат Томас.

Я пожал плечами.

Полдня бурлил вражеский лагерь, полдня стояли в полном вооружении наши рыцари, готовые немедленно вскочить на осёдланных коней. Во второй половине дня разнеслась весть — литовцы уходят! Литовцы покидают ряды объединённого войска! Как ни упрашивал польский король Владислав Второй своего союзника и родственника короля Витовта, тот не согласился остаться. Ссылаясь на дизентерию среди своего войска. С самой высокой башни было видно, как литовцы свернули палатки и ушли, бросив своих союзников на произвол судьбы. Подозрительный Фон Плауэн ещё два часа ожидал, что это некая тактическая ловушка, но нет. Разведчики подтвердили: литовцы уходят и уходят насовсем. Слыша вслед проклятия и угрозы на польском языке.

Ну, что ж! Я рассчитывал на большее, но и это неплохо! Литовцы — язычники? Значит, больше подвержены суевериям! Значит, на них легенда с мифическим проклятием повлияла гораздо сильнее! Ха! Теперь польский король ещё призадумается, в силах ли он продолжать осаду такого крепкого замка? Не получит ли он такого ответного удара, который перевернёт ход войны с ног на голову?

Лично я, будь на его месте, немедленно начал бы переговоры о мире! Пока ещё зримое преимущество на моей стороне. Пока не забылись кровавые ручьи Грюнвальда. Пройдёт ещё пара месяцев, и позиции сторон будут уже совсем другими! Нет, будь я на месте польского короля, я бы поторопился!

А крестоносцы тем временем служили торжественную, благодарственную литургию.

Вот, словно подслушал кто! Только-только стихли торжественные песнопения, как к фон Плауэну подбежал наблюдатель со стены и что-то жарко начал нашёптывать.

— Послы, послы, послы… — прошелестело по рядам рыцарей.

— Открыть ворота! — милостиво кивнул Великий магистр.

И тут же все потянулись из храма на улицу. Смотреть на посольство. И я, конечно!

С десяток рыцарей, вовсе не в доспехах, а наоборот, в пышных облачениях, проехали по двору Нижнего замка, потом Среднего замка и, наконец, Верхнего замка, чтобы провести переговоры с Великим магистром Генрихом фон Плауэном. Ну-ну!

Так получилось, что я затесался в группу знакомых мне крестоносцев: брат Гюнтер, доктор Штюке, брат Томас… И они активно комментировали происходящее. Мне.

— Зындрам из Машковиц, — указал взглядом на первого всадника брат Гюнтер, — можно сказать, главный военначальник польского войска… не считая короля. Но король всегда следует его советам!

— Марцин из Вроцимовиц — подхватил доктор Штюке, указывая на второго всадника, — держатель королевской хоругви! Во время Грюнвальдского сражения под ним убили коня, и хоругвь пошатнулась… но нет! Марцин удержал её, ободрив польских рыцарей!

— Збигнев из Олесницы, — продолжил представление посольства брат Гюнтер, — Писарь короля! Но именно он умудрился во время Грюнвальдской битвы обломком копья сбить с коня Дипольда Кикерица фон Дибера, который мчался прямо на польского короля и вот-вот мог убить Ягайло! Не случилось… На пути встал безоружный Збигнев из Олесницы, подобравший с земли обломок оружия…

— А это кто?! — опешил я, глядя на огромного всадника, укутанного медвежьей шкурой. При этом шкура казалась маловатой для всадника.

— Князь Лугвений Мстиславский, — буркнул брат Томас.

— Мстиславский… это где? — уточнил я.

— Это княжество под Смоленском… Можно смело считать Лугвения Смоленским князем. Был в Смоленске князь до него… а теперь нету!

— А чей Смоленск?

— Спорный город, — проворчал брат Томас, — То он в составе Княжества Литовского, то он вдруг русский… Сам Лугвений родной брат польского короля Ягайло, и оба они дети литовского князя Ольгерда, но от тверской, а значит, русской княжны Ульяны. А всего у этой Ульяны было от Ольгерда шестнадцать детишек…

— Немало! — присвистнул я.

— Восемь девок! — поморщился брат Томас, — А остальные восемь, да, остальные известные люди! Король Польский, Великий князь Литовский, князь Новгородский, князь Витебский… или вот, Лугвений, князь Мстиславский, но правит целым Смоленском, который непонятно кому подчиняется. Но живут там русины.

— Ага… язычники?

— Нет, они во Христа верят… только по греческому обряду.

— А это ещё как?!

— Это ты у своей Катерины спросишь, — вмешался доктор Штюке, — она тебе подробно объяснит! И про Смоленск, и про греческий обряд в христианстве… Ах, какая образованная девушка! И собой недурна!

— Вы мне что, сватаете её, что ли?! — разинул я рот, — Так знайте: я против! Не то, чтобы Катерина мне не нравилась… хм!.. но нет, нет и ещё три раза нет! Я, может, скоро крестоносную присягу принесу! Какие уж тут девушки? Во-о-от…

— Ты сперва просто католиком стань, — добродушно посоветовал брат Гюнтер, — а потом уже поговорим про плащ крестоносца.

— А этот… Лугвений…

— При рождении нарекли русским именем — Семён! — любезно подсказал брат Томас.

— Или Семеон. Кто их, русских, разберёт… — уточнил доктор Штюке.

— Ну, какая разница?! Лугвений, Семён… хоть Махат-тыр-дыр-мелений! Я хотел спросить: если он в составе посольства, значит, чем-то знаменит?..

— Да ты что?! — вытаращился на меня доктор Штюке, — Не знаешь?! Его хоругви всю Грюнвальдскую битву на себе вытащили!

— Это как?!

— Всего у польского короля на Грюнвальдском поле было сорок две польские хоругви, да две хоругви наёмников, да сорок хоругвей литовских союзников, да три тысячи татарских всадников… а ещё семь русских хоругвей. Тремя из них — Смоленской, Мстиславской и Оршанской, командовал Семён-Лугвений. Когда на левом фланге наша тяжёлая конница в пух и прах разметала литовские хоругви и татар, и повернула в бок польскому войску, с которым уже схлестнулся наш правый фланг, стало ясно, что полякам пришёл конец… если бы наша конница не напоролась на русских! Хитрый Владислав поставил именно русских на стыке между своей и литовской армиями. И наши всадники увязли в битве с русскими! Каких-то семь хоругвей остановили тяжёлую крестоносную конницу! Они не сделали ни шагу назад! А драгоценное время утекало… Вот уже оправились и опять собрались в отряды литовцы… Вот они вернулись и ударили в тыл нашим всадникам… Вот подоспели татары… Вот поляки ввели в бой сперва вторую, а потом и третью линию своих резервов, потеснив и опрокинув наш правый фланг… А самая главная наша ударная сила — рыцарская конница — всё ещё стояла перед русскими полками, не в силах продвинуться!

Говорят, у Лугвения полностью уничтожили Смоленскую хоругвь, полностью! Да и вообще, из семи хоругвей едва осталось народа всего на одну, но — мать-перемать! прости Господи! — но русские не отступили!

— Я слышал, там все сражались отважно… — заметил я.

— Не скажи! Вон, прямо во время боя, чешские и моравские наёмники сбежали из войска Владислава! Правда, их догнал польский королевский подканцлер Николай Тромба и так пристыдил, что они вернулись в бой… Эх, если бы русские вот так же, хоть на полчаса оставили нам проход к польским флангам!.. А потом пусть возвращаются! Но, нет. Русские стояли насмерть.

— Да… — задумался я, — А кто ещё ехал в составе посольства?