— Хорошо, — губы Вогта, несмотря на отчаянное сопротивление, так и растягивались в улыбке. — Она догадается. Только скажи мне, кто ты?

— А ты не знаешь? — насмешливо осведомился блеклый, и его лицо сморщилось, словно он сдерживал смех. — Может быть, кто-то, кого придумал ты сам?

— Я не понимаю, — пробормотал Вогт, хотя это было не вполне искренне.

— Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. И я тебе не верю сейчас, никогда.

— Может быть, я сам себе иногда не верю, — пожал плечами Вогт. — Кто знает?

— Какой же ты хитрый. Смотри, сам себя перехитришь, — фыркнул блеклый. — Вы должны разыскать ее имя. Без него она не справится.

— Мы отыщем его, — уверенно заявил Вогт.

Усмехнувшись, блеклый покачал головой и отступил на шаг, а затем еще на один. Вогтоус смотрел на человека и думал, что тот едва различим в густеющих сумерках. Все менее отчетлив с каждым мгновеньем. А затем Вогт осознал, что больше не видит его. Исчез.

— Мы победим, — тихо сказал он в пустоту, в сумерки, нет, теперь уже в ночь. — В конечном итоге все будет так, как хочу я.

Он сам не знал, откуда эта уверенность. Она как будто поднималась со дна его души — с такой глубины, что и не высмотреть, что там вообще. На мгновенье Вогт ощутил себя сильным. Таким сильным, что, казалось, он может просто прихлопнуть мир, как муху, если только тот посмеет выйти из повиновения.

Он остался бы у стены, дожидаться завтрашнего дня, но его ждала Цветок. В тот момент действительно пока еще ждала.

***

На ночных улицах зажглись тусклые огни. Вогту казалось, что они лишь демонстрируют, как плотна темнота — контрастируют с ней, но не рассеивают. Стало попрохладнее, но он задыхался, словно в духоте невыносимо жаркого дня, остро ощущая булыжники мостовой под ногами и давящее присутствие каменных стен вокруг. Дай возможность — и небо замостили бы камнем. «Здесь так мало живого, вот что, — решил Вогтоус. — В Городе Рабов еще что-то оставалось — изуродованное, грязное, гниющее, безразличное в своем умирании, но живое. А здесь — и того нет». Если бы ему пришлось жить в Торикине, он бы умер. Не так, как многие здесь — продолжая влачить постылые ежедневные обязанности. А обычным способом, чтобы после его зарыли в землю.

Торикин готовился ударить его очень больно; Вогтоус пока не осознал своих предчувствий. Он снова пересек невидимую границу, и женщины окружили его. С наступлением темноты они преобразились. Днем, в чуждое для них время, они были уязвимы и неловки, но сейчас их злость питала сама ночь. Окажись здесь сейчас те высокомерные особы, что днем бросали на них презрительные взгляды, их разорвали бы на лоскуты. Вогта схватили за руку — не легкое дневное прикосновение, а цепкая хватка, и раскрашенное искаженное лицо женщины приблизилось к его лицу. В ее оскаленной улыбке Вогт увидел те же ярость и горечь, что порой замечал в улыбке Наёмницы. Вогтоус вдруг вскрикнул и рванулся от чужих оплетающих объятий.

Он мчался, спотыкаясь, теряясь в лабиринте улиц. И везде были эти злые, обиженные женщины и мужчины, которые тащили их куда-то за руки и платили им за то, чтобы сделать их еще более обиженными и злыми. Он не хотел все это видеть и не хотел, чтобы это вообще происходило. Он обратился в маленького испуганного кролика. На четырех лапах он бежал вдвое быстрее.

А потом он оказался в узком, темном и убогом закоулке и остановился, потому что от быстрого бега в его груди успело прожечь дыру. Здесь была большая куча мусора, и сначала ему показалось, что она живая, потому что вершина ее шевелилась. И пыхтела. Потом он понял, что пыхтит не куча мусора, а двое на ней. Некоторое время Вогт наблюдал за ними, безуспешно пытаясь убедить себя, что не понимает происходящее. Это было так неправильно, так мерзко. Он почувствовал, что и сам теперь стал неправильным и мерзким, потому что невозможно не испачкаться, коснувшись грязи.

Все прояснилось — в один момент, разом. Женщины. Клеймо, выжженное на виске. «Прогуляться», презрение, грубость, горечь, злость. И Наёмница.

Вогтоус снова бежал. Все вокруг превратилось в дрожащие мутные пятна, и только Цветок выглядела как Цветок — орхидея, горящая в ночи.

— Зачем ты здесь, с ними? — закричал Вогт.

Цветок попыталась ему ответить, но к ней жался какой-то урод, который купил ее, и Вогту было невыразимо противно от этого и от беспомощного виноватого выражения на ее лице, изуродованном плотным слоем краски — как будто она попыталась нарисовать поверх него новое, то, что поможет убедить ее, что кто-то другой переживет за нее эту ночь.

Вогтоус схватил урода за шкирку и швырнул его на мостовую.

— Ты была такая хорошая днем, ты была красивая, — сказал он, злясь на урода, на себя, на нее, на всех, на все.

Цветок дрожала.

— Я решила, что ты уже не вернешься… — ее голос звучал умоляюще.

Урод поднялся.

— Ты что себе…

— Заткнись, сука! — заорал Вогт.

Урод оцепенел, а потом громко рассмеялся.

— Сука, друг, это твоя подружка…

Вогтоус и не претендовал на звание лучшего ругальщика в мире.

— Ее зовут Цветок. И ты мне не друг, — объяснил он и ударил в уродскую морду. На этот раз силу он не сдерживал. Урод улетел по друге, отчего сразу стало несколько легче. Но только до какого-то предела. — Пошли, — приказал он.

Почти всю дорогу они бежали — хотя их никто не преследовал. Цветок всхлипывала и падала, так что Вогту приходилось ее периодически ловить. Когда они остановились возле «веселого» дома, где Цветок вымучивала свою жизнь, она едва дышала, а у Вогта внутри все горело.

— Ты… ты, может быть, убил того придурка, — сказала Цветок.

— Мне все равно, — огрызнулся распаленный Вогт. — Пусть сдохнет!

Цветок сморщила лицо, громко всхлипнула и ударила Вогта по шее, отчего сама же пошатнулась и рухнула задом на мостовую.

— Как ты мог так поступить? Как я теперь вернусь на ту улицу? — завизжала она. — Чего ты от меня хочешь?!

— Зачем ты туда пошла? — закричал Вогт.

— Потому что я хотела есть, — заговорила Цветок сердито. Сидя на мостовой, она походила на пеструю пташку с взъерошенными перьями. — Потому что я шлюха и так зарабатываю на еду! Посмотри на это, — она подняла прядь волос и повернула голову, демонстрируя висок. — Это мне поставили городские власти, чтобы все знали, что я шлюха! Чтобы у меня никогда не возникло намерения попытаться прикинуться нормальной женщиной! А ты такой хороший, а я такая плохая, иди прочь от меня!!! — провопила она, взмыв до душераздирающего визга, и вдруг резко умолкла.

Она плакала совершенно беззвучно. Вместе со слезами по ее щекам текла краска с ресниц. Вогт наблюдал все это в желтом свете, мутном, словно перепачканным всем тем, что в нем происходит. А затем молча сел рядом с Цветок.

— Я принес тебе деньги. На, возьми, — он попытался вложить монеты ей в ладонь, но Цветок отказалась сжать пальцы, и блестящие кругляшки посыпались на мостовую. — Прости… Я не хотел сердиться.

Цветок не отвечала.

— Просто мне так жаль… — сказал Вогт и обнял ее. Цветок закрыла глаза, такие красивые даже сейчас, когда их окружали темные пятна. Пока Вогт и Цветок кричали друг на друга, словно бы и сам воздух кричал и вибрировал вместе с ними, а сейчас успокоился, затих, и в тишине они сидели рядом.

— Знаешь, — пробормотала Цветок, — иногда мне кажется, что мне все еще пять или шесть лет. И вот я потерялась здесь, в этом большом городе, и совсем не знаю, куда мне идти.

— Я тоже в нем потерялся, — признался Вогт, но подумал, что ей в тысячу раз хуже, потому что он не был один и никогда не останется один. — Пошли в дом. Какой бы он ни был скверный, а все же сидеть здесь еще более чревато.

Он помог Цветок подняться. Взгляд ее скользнул к мостовой.

— А деньги я все-таки подберу.

Вогт улыбнулся и помог ей собрать монеты.

***

Они лежали в темноте на ее узкой кровати, прижимаясь друг к другу.