— Кому бы взбрело в голову делать такое? — усомнилась Наёмница.

— Вероятно, дом был самым обычным. Но он воспринимал его как место, где он испытывает постоянную боль. Что и нашло выражение в его мирке.

— Ты о демоне?

— Верно. Хотя я бы предпочел называть его «бог». Потому что он создатель.

— Если он все это создал, а теперь ведет на нас охоту, значит, это туманное пространство — нечто вроде ловушки.

— Похоже на то, — согласился Вогт.

Наёмнице явственно представился огромный голодный паук, беззвучно ожидающий их приближения. Чутко прислушивающийся к каждому их шагу… Брр. Лучше не думать об этом.

— Идем, — поторопила она Вогта.

— Куда? — Вогт вопрошающе осмотрелся.

— Влево. Вправо. Вперед. Назад. Когда ничего вокруг не видно, направления перестают иметь значение. Пошли куда-нибудь. Ты вообще веришь, что где-то здесь есть выход?

— Нет. Но это не важно. На объективно существующий выход мои убеждения не влияют.

— А его убеждения?

— А вот его убеждения, к сожалению, определяют все здесь.

***

Прошло сколько-то времени — при отсутствии солнечного света невозможно определить, сколько, однако более чем достаточно, чтобы впасть в отчаянье. Никто не встретился, ни на что не наткнулись. Лишь жемчужно-серая пелена тумана вокруг, вызывающая желание вытащить глазные яблоки и хорошенько протереть их в надежде на возвращение нормального зрения.

«Останься, — шептал туман. — Есть ли смысл идти дальше, если везде одно и то же?» Он насмехался, но затем заплакал как ребенок: «Будь со мной, будь со мной, будь…»

Наёмница потрясла головой, пытаясь вытряхнуть из своего разума настойчивый голосок.

— Там впереди что-то есть, — прошептал Вогт.

Наёмница сощурилась, но ничего не разглядела.

— Ничего хорошего, — тем не менее заключила она.

— Наверняка, — согласился Вогт с несвойственным ему пессимизмом.

Теперь и Наёмница различала бледно-красное свечение. Оно не сопровождалось шумами или движением, но ноги Наёмницы тяжелели с каждым шагом. Опасность. Вот что значит красный свет — опасность. По мере приближения он набирал яркость, как будто горизонт им преградила стена огня. Наёмница споткнулась и встала.

— Я не хочу идти дальше.

— С нами ничего не случится, если мы не станем подходить слишком близко.

— А тебе известно, в какой момент станет слишком близко? Я не пойду.

— Что ж, тогда я иду один, — решил Вогт.

Это заявление послало волны паники по всему телу Наёмницы. Она вцепилась в руку Вогта, готовая уговаривать и уговаривать, но увидела в его взгляде дурное, непреодолимое упорство, с которым ей уже доводилось сталкиваться. Уговоры бессмысленны. Лассо бы помогло — но не факт. Ее плечи устало поникли.

— Тогда я иду с тобой.

Стоило им оказаться в пределах красного свечения, как оно как будто бы стало менее ярким, почти терпимым. Что ж, хотя бы их избавили от самой возможности подобраться слишком близко: русло высохшей реки, похожее на трещину в земле, преградило им путь, отделяя их от стены сплошного красного света. Туман растянулся в русле, как вода, и, посмотрев вниз, Наёмница увидела сквозь его розовато-белую дымку мертвые серые водоросли и круглые, обкатанные водой камни. «Мост где-то поблизости», — подумала Наёмница за секунду до того, как Вогтоус крикнул:

— Вижу мост!

Чувствуя оглушение, путаясь в ногах, с трудом двигаясь сквозь уплотнившийся воздух, Наёмница проследовала к Вогту. И взглянула на мост…

Туман долго ел старый веревочный мост, сделал его черным, хрупким. Веревки совершенно истлели, и только нехватка реалистичности в этом мирке не позволяла мосту обрушиться. Перекладины в центре моста отсутствовали, будто кто-то в бессильной ярости ударил по ним кулаком, выбив их, словно зубы. По-прежнему стояло абсолютное безветрие, но мост тихо покачивался.

Рот Вогта приоткрылся в изумлении.

— Я узнаю это место! А ты?

— Нет, — солгала Наёмница.

— Помнишь, в самом начале Игры… нам пришлось перейти через мост… он тебя очень напугал. Странно, что мы снова видим его здесь.

О, она это помнила слишком хорошо. С трудом подняв собственную потяжелевшую голову, Наёмница посмотрела на застывшую красную стену, пылающую, как раскаленный металл.

— Этот красный свет… сигнал тревоги, боли. Что-то случилось с ним на том берегу, — объяснил Вогт. — Все, что мы обнаруживаем в этом туманном месте вне времени и пространства — отраженные объекты реального мира, пусть истертые и искаженные. Может ли оказаться так, что бог — или демон — видел то, что доводилось видеть тебе? Что вы бывали в одних и тех же местах?

— Мне все здесь незнакомо, — резко возразила Наёмница.

— Что же случилось с ним на мосту? — продолжил думать вслух Вогт. — А с тобой?

— Со мной — ничего. Почему ты заставляешь меня говорить о том, о чем я не хочу говорить?

— Я только пытаюсь пробудить твою память.

Из ее глаз, обожженных красным светом, текли слезы. Или ей просто хотелось плакать.

— Уйдем отсюда. Мне не важно, что случилось здесь с ним или со мной. Не хочу это знать.

Красный свет озарял белую кожу Вогта — как будто он был весь залит кровью. Он помедлил, еще надеясь втянуть Наёмницу в диалог, но затем оставил свое намерение.

— Ладно.

Теперь туман шептал им другое. Они почти бежали. Наёмнице хотелось оглянуться и в то же время было страшно это сделать. Туман просачивался в ее тело, проникал, как тоненькие иглы.

Вогт резко остановился, и Наёмница с разгона налетела на него.

— Что ты…

Он молчал. Наёмница обошла его и встала перед ним, пытаясь поймать его взгляд. Но Вогт смотрел сквозь нее в туман, и такая же, как туман, серая дымка заволакивала его глаза.

— Я хотел бы узнать его душу. Услышать его мысли. Он бродит, как больной пес, которого все гонят. Почему никто не поможет ему? — Вогт закрыл глаза, разжал пальцы, и палка упала на землю. Наёмница не подняла ее, она смотрела на Вогта. Зрачки Вогта двигались под веками. — Нет, он уже не задается этим вопросом. Пожалуйста, пожалуйста, — заговорил Вогт тихим, просящим голосом. — Я только хочу помочь тебе. Позволь мне побыть с тобой, хотя бы минуту. Я чувствую твою боль. Ты так одинок…

***

Я чувствую такое одиночество. Туман виток за витком, виток за витком…

Они где-то неподалеку. Вдвоем. Может быть, меня это злит — я точно не знаю, потому что знал о себе лишь то, что ты рассказал мне, но сейчас тебя нет.

Нет со мной.

Я снова плачу. Только ты мог вылечить меня, раненого их жестокостью. Жестокости всегда в изобилии, прямо под подошвами, как грязь. Я нашел ее первой, но взял лишь горсть — сухие, жесткие песчинки. Просто потому, что она должна быть. Я хотел бы, чтобы это было не так, но она должна быть.

Раньше я все время думал: как могут они причинять мне такую боль? (Если я когда-то и задумывался, зачем они вообще это делают, то очень давно. Сейчас ответ мне неважен, но, наверное, это все из-за жестокости, которая должна быть в душе человеческой, как ты думаешь?). Однажды я догадался: они делают это с такой легкостью потому, что при этом не чувствуют боль сами. Если б они ощущали ее одновременно со мной, они бы остановились. Они бы не коснулись меня и пальцем. Но нет, всегда только я. Я — воющий клубок на земле. И я — воюющий клубок на полу. Находясь снаружи, я мог хотя бы попытаться убежать. Но в доме мне бежать было некуда.

Лишь тот, кто ощутит мою боль как свою, никогда не причинит ее мне. Лишь тот, кто чувствует меня как себя, будет любить меня и заботиться обо мне. Никто другой.

Я никогда не понимал, что всегда разговаривал с тобой, что я всегда чувствовал тебя так же, как ты чувствовал меня — даже тогда, когда мы еще не догадывались о существовании друг друга. Как просто все оказалось — всего-то догадайся, что ты есть! Стоило мне взглянуть в твои глаза, как я простил все нанесенные мне обиды. Я никогда не осмелился бы убежать оттуда, где жестокость хлынула через край, если б не ты. Я бы остался лежать — слева стена и справа стена, ничего не меняется, изо дня в день. Я считал, я слишком слаб для побега, но ты сказал, что это не так — если мы вдвоем, конечно, если мы вдвоем. Ты хотел защитить меня, избавить от боли, потому что чувствовал ее как свою.